Лен Дейтон – Шпионская леска (страница 2)

– Да-да, ты говорил.

– А ты действительно побледнел. Небось толком не ешь?

– Ты говоришь совсем как моя матушка, – попытался отшутиться я.

– А со сном у тебя как? Сдается мне, Бернд, тебе надо бы сходить к врачу. Я тут недавно лечился у одного парня в Ванзее[3] – так знаешь, он просто волшебник! Прописал мне уколы – какое-то новое гормональное средство из Швейцарии, посадил на диету… – Руди вынул из стакана кружок лимона. – И знаешь, я стал чувствовать себя намного лучше!

Я допил свое виски – на дне стакана оставалось совсем немного.

– Спасибо, Руди, обойдусь без врача. Я в отличной форме.

– По тебе не скажешь. Нет, нет, ты определенно болен. Ни разу не видел тебя таким бледным и усталым.

– Еще бы, ведь время-то – четвертый час!

– Глупости, Бернд, ведь я вдвое старше тебя, – произнес Руди назидательно, – а ты сравни нас…

Он преувеличивал: я был моложе его всего на каких-нибудь пятнадцать лет. Но спорить с Гроссе сейчас бесполезно. И я смолчал. Порой я искренне жалел этого человека. Много лет назад он потерял единственного сына, отправив его служить в бундесвер. Но даже современная армия, где в основном соблюдались права солдат, оказалась парнишке не под силу. Он перебрал наркотиков, и однажды его нашли мертвым в одной из гамбургских казарм. Врачебная экспертиза вынесла заключение, что причина смерти – несчастный случай. Руди никогда не заговаривал на эту тему, но все знали, что он считает себя виновным в гибели сына. Жена от него ушла, и сам он с тех пор сильно изменился: глаза потеряли былой блеск, взгляд стал пронзительным и тяжелым.

– Тебе надо бросить курить, – гнул он свое.

– Знаю, Руди. Я постоянно бросаю курить.

– Сигары, учти, не так опасны, – добавил он, самодовольно ухмыляясь.

– Ладно, а что вообще в мире происходит? – спросил я без особой надежды выудить сегодня что-то из Рудольфа. – Есть новости?

– Скончался Рудольф Гесс – правая рука фюрера… – придав голосу значительность, произнес Гроссе. – Раньше он жил на Вильгельмштрассе – дом номер шестьдесят четыре. Потом переехал в Шпандау, и больше мы его не видели… и вот теперь…

– А если серьезно? – настаивал я.

– Ну тогда, Бернд, слушай: для тебя есть кое-какие новости. Именно для тебя. Ходят слухи, что некий маньяк на тяжелом грузовике едва не сшиб тебя, когда ты спокойненько переходил Вальтерсдорфершоссе. Идиот несся на полной скорости! Говорят, ты чудом спасся.

Я продолжал молча смотреть на Руди.

Он посопел и продолжал:

– Публика любопытствует: что делать Бернарду Сэмсону, этому пай-мальчику, в такой дыре? Не лучшее место для прогулок. Там ведь нет ничего путного – только закрытый пропускной пункт. Даже в Вальтерсдорф оттуда не попадешь – Стена мешает…

– И что же ты ответил любопытствующей публике?

– Сказал, что с этим местом у тебя связаны некоторые воспоминания. – Руди вынул изо рта то, что осталось от сигары, и стал внимательно изучать это: так филателисты рассматривают редкие марки. – Я правильно сказал?

– А где находится это Вальтерсдорфершоссе? – спросил я. – Где-то в Николасзее?

– В Рудове[4], если не ошибаюсь. Где-то там похоронили этого парня – Макса Бузби. С большим трудом удалось вернуть тело родным. Когда гэдээровцы подстреливают кого-то на своей стороне, уговорить их передать останки сюда – дело весьма непростое.

– Правда? – Я очень надеялся, что Руди еще вернется к разговору обо мне, о моих приключениях на Вальтерсдорфершоссе.

Но Гроссе переключился на другую тему:

– Тебе не бывает страшно, Бернд? Ты не просыпаешься по ночам с мыслью, что вот-вот за тобой придут?

– Придут? Кому я нужен?

– Говорят, твои же коллеги потеряли к тебе доверие…

– А ты? Еще не потерял?

– Берлин – плохое место для человека в бегах, – задумчиво произнес Рудольф. Казалось, он просто рассуждает вслух. – И у ваших, и у американцев здесь стоят войска, и по-прежнему существует военная комендатура. Перлюстрируется почта, прослушиваются телефонные разговоры, сажают за решетку всех подозрительных. Более того, смертная казнь не отменена. – Руди внимательно посмотрел на меня. – Кстати, ты не читал в газетах о несчастных жителях района Гатова, которые вздумали жаловаться на британскую армию в лондонский Верховный суд? Насколько я помню, командующий британским контингентом в Берлине заявил в суде, что поскольку он является «законным преемником прежнего режима», значит, может делать все, что ему заблагорассудится. – Руди улыбнулся, но было видно, что говорить на эту тему ему неприятно. – Берлин – плохое место для человека в бегах, Бернд.

– С чего ты взял, что я в бегах?

– Ты единственный из моих знакомых, от кого с удовольствием избавились бы обе стороны, – вздохнул Руди. Наверное, у него был сегодня тяжелый день. Я чувствовал, что в душе этого человека скопилось много жестокости, теперь она выплескивалась наружу. – Если сегодня ночью тебя найдут убитым, под подозрением окажется тьма разных организаций: КГБ, ЦРУ, твои коллеги… Как ты умудрился нажить столько врагов, Бернд?

– У меня нет врагов, Руди, – возразил я.

– Тогда зачем ты шляешься по городу в такой дрянной одежде, да еще с пушкой в кармане?

Я промолчал. Руди заметил мой пистолет – значит, я потерял бдительность. Тревожный симптом.

– Боишься уличных грабителей, Бернд? Можно подумать, им больше грабить некого!

– Ладно, Руди, посмеялись – и хватит. Ответь мне на один вопрос, и я отправляюсь спать.

– Что за вопрос?

– Куда запропастился Ланге Коби?

– Я же говорил тебе, что не знаю. Я что, нанялся следить за этим паршивцем? – По тону Руди было ясно, что он очень зол на Ланге. Наверное, они серьезно поссорились.

– Ланге постоянно околачивался в твоем заведении. Сейчас он куда-то исчез. Телефон не отвечает, к двери никто не подходит.

– Но мне-то откуда знать, где он?

– Ты был с ним накоротке.

– С Ланге? – Руди криво улыбнулся, и я окончательно потерял терпение.

– Да, с Ланге, мудила ты этакий! Вы с Ланге…

– Одним миром мазаны? Ты это хотел сказать, Бернд? – Несмотря на полумрак и звуки пианино, танцовщицы, кажется, догадались, что мы повздорили. Непонятным образом им передалась наша тревога. Улыбки исчезли с их лиц, движения стали вялыми…

– Да, именно это я и хотел сказать.

– А ты попробуй стучать погромче, – примирительно проговорил Руди. – Может, у него звонок сломался?

Я услышал звук открывшейся двери. По винтовой лестнице в подвал спустился Вернер Фолькман с видом провинившегося школьника – впрочем, так было всегда, когда он заставлял подолгу себя ждать. Всем своим обликом Вернер просил прощения.

– Все в порядке? – спросил я его.

Вернер кивнул. Клейндорф обернулся и, изобразив равнодушие – «ах, это всего лишь Фолькман», – переключился на своих танцовщиц, которые как раз завертели над головами зонтиками под старую мелодию «Песни под дождем».

Вернер не стал садиться. Опершись на спинку стула, он ждал, когда я направлюсь к выходу. С Вернером Якобом Фолькманом мы учились в школе – а находилась она рядом с нынешним «Вавилоном». С тех пор он мой лучший друг. Теперь Вернер – здоровенный детина, зимнее пальто с большим каракулевым воротником делало его еще больше и значительнее. До недавнего времени он носил бороду, придававшую ему довольно свирепый вид, но стоило Ингрид выразить неудовольствие по этому поводу – и борода исчезла. По моим прогнозам, участь бороды в скором времени должны были разделить и усы.

– Может, выпьешь, Вернер? – спросил Руди.

– Нет, спасибо. – Вернер умел скрывать свое нетерпение, тем не менее я понял, что на сей раз лучше избавить его от ожидания.

Вернер также полагал, что жизнь моя в опасности. Вот уже месяц, как он взял на себя функции моего телохранителя: даже из подъезда меня не выпускал, не убедившись, что на улице нет ничего подозрительного. Конечно, это было довольно хлопотно, но Вернер Фолькман, убедив себя, что он в ответе за мою жизнь и безопасность, свято выполнял свой долг.

– Ладно, Руди, спокойной ночи, – сказал я.

– Спокойной ночи, Бернд, – отозвался Руди, по-прежнему не сводя глаз со сцены. – Если Ланге пришлет открытку, изучай ее хоть под микроскопом.

– Спасибо за виски, Руди.

– Не за что, Бернд. И не забудь, стучать надо погромче – вдруг Ланге малость оглох?

Мы вышли на улицу, запущенную, замусоренную Потсдамерштрассе; было холодно, шел снег.

Этот некогда красивый бульвар теперь вел в никуда: его перекрыла Стена, и он превратился в замызганный тупик, где торговали сувенирами, дешевыми продуктами, джинсами, человеческим телом… Яркие огни высвечивали во тьме витрину магазина с опущенными жалюзи и окно ливанского кафе – посетители в вязаных шапочках (в большинстве своем усатые темноволосые мужчины) стояли у высоких столиков, склонившись над тарелками с шаурмой. На другой стороне улицы какой-то пьянчуга, привалившись к двери массажного салона, яростно колотил в нее молотком, выкрикивая ругательства.

В сырую холодную погоду Вернер всегда немного прихрамывал. Придя однажды домой, он застал трех агентов гэдээровской разведки, рывшихся в его вещах. Незваные гости особенно не церемонились с хозяином – они выбросили его из окна. Фолькману, можно сказать, повезло: он отделался множественными переломами ноги. Правда, нога частенько побаливала, хотя с тех пор прошло уже много лет.

Мы осторожно ступали по обледеневшему тротуару. Вдруг навстречу нам из ближайшего магазина выбежали трое юнцов. Это были турки – худые, взъерошенные парни в джинсах и летних рубашках, – казалось, им и дела нет до холодного ветра, льда, снега… Они неслись прямо на нас: в руках у всех – палки, на лицах – злобные гримасы. Один из парней, судя по всему вожак, прокричал что-то по-турецки (конечно, я ничего не понял), и двое других стали нас окружать, забегая с разных сторон.