Лен Дейтон – Шпионская леска (страница 14)

– Хорошо, Лизл, я обязательно поищу для вас новый мишленовский путеводитель по Франции.

– Интересно, где у них там самые хорошие рестораны? – весело проговорила Лизл.

Я так и не понял, было ли это шуткой. В моем распоряжении оставалось еще около двух часов. Я решил прогуляться по Курфюрстендамм. Снегопад прекратился, ярко светило солнце. От вчерашних свинцовых туч не осталось и следа. Впрочем, теплее не стало – ледяной ветер пронизывал до костей.

Звено советских реактивных истребителей с воем преодолевало звуковой барьер, заставляя бедных берлинцев в ужасе зажимать уши, – эта «звуковая атака» являлась частью целой системы издевательств, которой подвергались жители «форпоста капитализма на Востоке».

Выйдя из банка, я заглянул в книжный магазин и в универмаг «Вертхайм». Продовольственный отдел был завален всевозможной едой. Я купил банку крепкого немецкого пива и пару копченых селедок. В моем распоряжении оставался еще целый час. Целый час до ленча, до встречи с Тичером, которая, судя по всему, не сулила мне ничего хорошего. Я смешался с толпой берлинцев, оживленно болтающих и спешащих по своим делам, ощутив себя ее частью. Боже, как я любил этот город! Мне вспомнились годы детства. Я увидел себя бегущим по Курфюрстендамм к тому старому серому зданию, которое мы называли нашим домом. Там стояла, склонившись над плитой, мать и сидел за столом отец…

Когда забываешь о своих тревогах, время проходит очень быстро. Взглянув на часы, я понял, что пора идти обратно – в противном случае я рисковал опоздать в отель Лизл к двенадцати. Я почти вбежал в бар – Тичера не было. Сев за столик, я погрузился в чтение свежих газет.

В половине первого в бар вошел человек и направился прямо ко мне. Но это был не Тичер – передо мной стоял сам Фрэнк Харрингтон, резидент британской разведки в Берлине. Он снял шляпу:

– Привет, Бернард! Рад тебя видеть.

Я ничего не понимал: почему Фрэнк, а не Тичер? Что значит этот приветливый тон? Наверное, не случайно накануне обо мне судачили сотрудники «конторы».

Иногда мне казалось, что Фрэнк относился ко мне с искренней симпатией: потому что ни при каких обстоятельствах он не позволял себе грубости или даже обычной нелюбезности.

– Я слышал, вы уезжали из Берлина, Фрэнк?

– Слетал на денек в Лондон. Работа.

– Ясно, – улыбнулся я, пытаясь понять, к чему он клонит. – Сегодня утром я был в банке. Вот чек на тысячу фунтов, которые вы мне давали. – Я протянул Фрэнку чек, и он, не говоря ни слова, сложил его и засунул в карман.

– Как ты думаешь, твой приятель не станет возражать, если я немного выпью? – Вроде бы Вернер действительно мог отказать ему в стаканчике или стал бы долго и нудно убеждать, что алкоголь – яд. Вообще-то он подозревал Вернера в некотором недружелюбии. Фрэнк так и не стал располагаться у столика – он даже не снял пальто.

– Клара! – позвал я. Мне не пришлось повторять дважды: она уже стояла в десяти шагах от нас, готовая принять у Фрэнка пальто и шляпу. – Пожалуйста, двойной джин с тоником для моего гостя!

– Вас устроит джин «Плимут» со швепсом? – спросила Клара, которой вкусы Фрэнка были известны лучше, чем мне. Она приняла у него пальто, фетровую шляпу и складной зонтик.

– «Плимут» с тоником? Прекрасно! – сказал Фрэнк. – Пожалуйста, без льда. – Он не сразу сел на стул, какое-то время оставаясь стоять у столика и как бы пытаясь вспомнить, зачем он вообще пришел в это заведение. Наконец, глубоко вздохнув, он приземлился на обитую ситцем банкетку. – Да, Бернард, все работа… – проговорил он. – Честно говоря, с удовольствием отказался бы от очередного задания.

Ему было лет шестьдесят пять, возраст, когда можно со спокойной совестью выходить на пенсию. Насколько мне известно, Фрэнк подавал заявление об отставке, но руководство уговорило его поработать еще несколько лет. Во всяком случае, былое рвение покинуло Фрэнка Харрингтона.

Впрочем, возможно, все это лишь мои догадки. Сегодня, по крайней мере, Фрэнк был в форме. Глядя на него, можно было с уверенностью сказать, что чему-чему, а хорошим манерам в английских учебных заведениях учить умеют. Человек с такими манерами сразу же располагал собеседника к доверию. Волнистые волосы Фрэнка начали седеть. Впрочем, они были не такими уж волнистыми, чтобы сражать наповал всех женщин, и не такими уже седыми, чтобы напрочь отбивать у представительниц слабого пола всякий интерес к их обладателю. Даже морщинки не очень старили Фрэнка. Гардероб его по-прежнему был безупречен: наверняка он содержал человека, который гладил его костюмы с Сэвил-роу, чистил до блеска обувь ручной работы и следил за жесткостью воротничков его рубашек, купленных на Джермин-стрит.

– Слышал о моем сыне? – спросил Фрэнк, шаря по карманам.

– Нет, а что такое?

Фрэнк никогда не скрывал, что мечтает о том, чтобы сын поступил на дипломатическую службу. Он заранее готовил почву, почти не сомневаясь, что его мечте суждено сбыться. Поэтому, когда парень забрал документы из Кембриджа и заявил, что собирается учиться на гражданского летчика, Фрэнк сначала просто не поверил своим ушам. И лишь спустя три или четыре года, когда сын уже успел зарекомендовать себя неплохим пилотом, Фрэнк осознал, что его отпрыску уготована такая же судьба, как и ему, – судьба, полная риска…

– Не прошел медкомиссию.

– Фрэнк, мне очень жаль…

– Да, Бернард, для пилота это равносильно смертному приговору. Он так и сказал мне по телефону: «Папа, меня приговорили к смерти!» Знаешь, до сих пор я, кажется, так и не понимал, как много это все для него значит. – Фрэнк нервно облизал губы. Я понял, что Фрэнк никому еще не рассказывал о сыне. – Мне всегда казалось, что работа летчика – такая однообразная, скучная… Чтобы парень с его способностями, с его успехами в учебе сел за штурвал – у меня это в голове не укладывалось!

– Что же он теперь будет делать? – спросил я.

– Сперва ему надо прийти в себя от шока. – Фрэнк постарался улыбнуться.

– Все образуется. Ему подыщут работу на земле. Будет хорошим диспетчером, а там, глядишь, выбьется в начальники. – Я знал, что Фрэнку будет приятно услышать такие прогнозы.

– Все не так просто, Бернард, – вздохнул Фрэнк. – Слишком много их сейчас развелось – безработных летчиков. Он ведь ничего в жизни не умеет, только сидеть за штурвалом. Боюсь, что и диспетчерская работа не для него. – Фрэнк по-прежнему рассеянно шарил по карманам. Наконец он достал желтый клеенчатый пакетик с табаком. Вынув вишневую трубку из верхнего кармана пиджака, он продул ее.

– Я не уверен, что здесь можно курить, Фрэнк, – сказал я. – Кажется, Вернер ввел новые порядки.

– Чепуха! – отмахнулся Фрэнк и стал набивать трубку, уминая табак большим пальцем правой руки.

Появилась Клара с джином и тоником. Завидев в руках Фрэнка трубку, она строго произнесла:

– У нас не курят, герр Харрингтон!

– Да ладно вам… – улыбнулся Фрэнк.

Но Клара был непреклонна, она погрозила Фрэнку пальцем и сказала:

– Трубка! Курить трубку строго запрещено!

Фрэнк молча улыбался. Клара пожала плечами и удалилась. Не думаю, чтобы она лично была заинтересована в борьбе с курением, просто выполняла распоряжение хозяина.

Похоже, строгое предупреждение подействовало на Фрэнка: он продолжал вертеть трубку в руках, но так и не решался зажечь ее. Сначала мне показалось, что он по-прежнему думает о сыне, но вскоре я понял: дело в другом.

– У меня для тебя есть хорошие новости, Бернард, – сказал Фрэнк.

– Какие?

– Ты свободен. – Не увидев на моем лице ожидаемого ликования, он продолжал: – Ты свободен, можешь ехать в Англию. Все обвинения сняты. Не будет ни суда, ни трибунала.

– Понятно.

– По-моему, тебе ничего не понятно! Слышишь, что я говорю: все обвинения против тебя будут сняты.

– Будут? Мне послышалось, вы сказали: уже сняты…

– Что-то ты больно придирчив, Бернард!

– Возможно.

Фрэнк закашлялся. Что это, нервы? А может, просто табак попал в горло?

– Правда, остаются еще некоторые формальности, Бернард. Уверяю тебя, сущий пустяк.

– Пустяк? Может быть, в Лондоне вы получили задание приставить мне к виску пистолет? Тоже, в принципе, пустяк, не так ли? – Я выглянул в окно. Небо снова затянулось тучами. Что подарит на сей раз берлинское небо: снег или дождь?

– Не говори глупостей, Бернард. Никто тебя убивать не собирается.

– А что за формальность?

Фрэнк постучал трубкой по столу.

– Нам бы не хотелось, чтобы ты опубликовал свои мемуары в одной из воскресных газет. – Он широко улыбнулся, словно говорил о заведомо невозможном предприятии, словно появление моих воспоминаний в газете было столь же вероятно, как прыжок с зонтиком с Биг-Бена. – Еще мы надеемся, что ты не станешь подавать в Верховный суд… – Фрэнк снова широко улыбнулся.

– Подождите, Фрэнк. Вы говорите, мне нельзя соваться в Верховный суд? Но это ограничение относится только к сотрудникам отдела… – Я внимательно посмотрел на Фрэнка: он так же спокойно постукивал по столу трубкой. – Так к чему этот дурацкий приказ о моем аресте? Избавиться от меня хотели? Думали, убегу? Они что, считали, что я уйду на Восток?

– Упаси Бог!

– С точки зрения отдела, это упростило бы многое, не так ли? Драпани я на Восток, значит, я предатель, изменник… Может, для них это удобнее, чем тащить меня в английский суд или даже в военный трибунал в Берлине…