Лекса Вайсс – Влюбилась в женатого (страница 2)
Я видела, как другие девчонки украдкой перешёптывались, бросая взгляды на него, и сердце моё сжималось от ревности. Какая глупость! Он женат, он отец, он мой преподаватель… и всё же я не могу отвести глаз.
Дневничок, мне хочется спрятаться от самой себя. Ведь я понимаю – это безумие. От мысли о нём кружится голова. Я знаю, что для него я всего лишь студентка в нелепом красном свитере, а для меня он – целая вселенная.
В какой-то момент он задержал взгляд в моём направлении, и я так засмущалась, что почувствовала жар на щеках. Испугалась, что он поймёт! И в этот момент он подошёл и прошёл мимо моей парты так близко, что я уловила запах его парфюма. Запах терпкий, с нотками дуба, как осенние листья после дождя. Я затаила дыхание. И тут он посмотрел прямо на меня. Я не знаю, заметил ли он моё смущение, но этот взгляд пронзил меня насквозь.
Он прочёл эти строки и спросил: «Что для вас любовь?» В тишине раздавались смешки. Но никто не посмел ответить или пошутить. Он обвёл глазами аудиторию, задержавшись на мне дольше (а может, мне показалось?), и сказал:
– Любовь… Для кого-то это волнение, игра гормонов, вспышка. Для кого-то – привычка и долг. Но если говорить честно, любовь – это всегда страдание. Страдание от невозможности обладать или из-за страха потерять. Но в страдании и есть её красота. Она может быть ответной, а может – безответной. И если меня спросят: что ты выберешь – любить или быть любимым?.. Я выберу быть любимым. Чтобы не страдать. Подумайте об этом на досуге.
Дневничок, я знаю, он говорил для всех. Но в тот миг мне казалось – только для меня. Его голос дрогнул, и я почувствовала, что в груди что-то оборвалось. Я даже уронила ручку и испугалась, что кто-то заметит, как у меня дрожат руки.
Сегодня мне вовсе не грустно. Я долго гуляла после лекции по Арбату и наслаждалась жизнью. Мне всего восемнадцать лет, я молода и красива, вся жизнь впереди, и эта любовь пройдёт. Умом я это понимаю, но сердцем – нет. Я страдаю безмерно.
А Таня ещё не пришла. Наверное, опять у Вадима. До того как открыть тебя, Дневничок, я лежала одна в комнате без света, смотрела в незанавешенные окна на краешек неба, слушала шум дождя и мечтала. Представляла, что Харевский идёт ко мне, снимает пиджак, садится рядом и тихо читает стихи. Ах, Дневничок… Кажется, я начинаю сходить с ума.
Глава 3. Москва улыбается
Дорогой Дневничок! Сегодня я снова пошла гулять по Арбату. Хотела попинать листья, но их уже убрали жужжалкой – и от этого стало как-то грустно. Я шла и думала: осень ведь живая, зачем её прятать в мешки? Под ногами асфальт и плитка, я зашла на газон и подобрала несколько оброненных листочков клёна, и так и шла с ними, держа в руках, как дурочка. С собой была маленькая жёлтая сумочка, в которую они бы ни за что не влезли, и я бы их только поломала.
Я смотрела на людей, а люди – мимо меня. Всем интересна только своя жизнь. Наверное, это и правильно: зачем чужим людям чужие переживания и чужие тайны? Я попыталась посмотреть вокруг – и ничего интересного не увидела. Люди как люди. Красивые и некрасивые, тонкие и толстые, грустные и весёлые. Кто-то спешит, а кто-то идёт медленно, как черепаха.
Таня сегодня опять пошла гулять с Вадимом. Они познакомились ещё на экзаменах, и с тех пор он за ней ухаживает. Таня говорит, что они пока только целуются. Он хочет большего, но она не желает торопиться. Думаю, она права. Торопиться не стоит. Но если бы речь шла об Илье Сергеевиче, то, непременно, я бы поторопилась… Ах, как бы я поторопилась! Ведь у меня ещё не было никого. И хочется испытать это не с мальчиком, а с мужчиной. С первым встречным не хочу – ведь это запомнится на всю жизнь, не хочется потом сожалеть и корить себя. Всему своё время, всё я успею. А если не успею, то, значит, так тому и быть. Говорят, лучше ни с кем, чем с кем попало. Но это грубо, это упрощение. Прежде всего главное, чтобы были чувства, симпатия, влюблённость.
Чувства, Дневничок, я ставлю и на первое место, и на второе.
Пришла домой усталая, ноги совсем отваливались, хоть я была в лёгких белых кроссах, тех самых, у которых мягкая подошва, но меня это не сильно спасло. Впору опускать ступни в лёд – он бы точно расплавился. Но я отдохнула – и всё прошло, как проходит моя жизнь. Вчера я ходила в школу, позавчера в детский сад, три дня назад родилась… А теперь я сижу тут, за ноутбуком, и набираю эти строки, которые лезут в голову и выходят через пальцы на приглушённый экран. Господи, как всё быстро! Так и жизнь проскочит, единственная, дорогая, которую невозможно ни остановить, ни по-настоящему прочувствовать. Я всё бегу, бегу. Как оленёнок, маленький, беззащитный. Из-за деревьев выглядывают пасти хищников, а я всё скачу, раскрываю рот и пытаюсь надышаться. Это так волнительно, это так странно. И почему-то по щекам ползут слёзы, и не с кем мне их разделить. Кто же меня, бедную, пожалеет?
Ой, в комнату вошла Таня. Сегодня она какая-то грустная. Я спросила, почему, – не ответила. Разделась, обернулась большим полосатым полотенцем и ушла в душ. Видимо, у них с Вадимом не всё гладко. Расспрошу её позже, когда будет готова. Может, завтра. И обязательно расскажу тебе, Дневничок. Чмоки-чмоки, милый!
Хотела уже попрощаться, но вспомнила про листья. Поставила их в карандашный стаканчик – и они стоят по левую руку. Красивые, жёлтые, с прожилками. Воды им не нужно. Пусть отдыхают, а я буду любоваться.
И ещё… В моей группе есть один мальчик по имени Паша. Как он мне надоел! Лезет и лезет. Я ему нравлюсь, ну и что же? Девушки чувствуют такое и понимают. Но он совсем не в моём вкусе. Застенчивый, прыщи ещё не прошли. Да, высокий, брюнет, зубы белые, глаза большие, карие. Вроде симпатичный. Но такой неуверенный, такой немужественный. Друзьями, может быть, и могли бы стать. Но зачем? Чтобы потом сердце ему разбить?
Он хорошо рисует и нарисовал розу в моей тетради. Сам попросил порисовать, а я, дурочка, дала. Теперь эта роза красуется на последней странице. Надо будет вырвать и выкинуть. Надо будет вырвать и отправить в корзину, где ей самое место. И, верно, чтобы позлить, он прошептал, что это красная роза, нарисованная синими чернилами. Я не смогла сдержать смех, потому что эта глупость была произнесена с таким придыханием и волнением, как будто он признался мне в любви, так вот, я рассмеялась, и профессор русского с орлиным носом (ой, лень идти смотреть в расписании, как его зовут) сделал мне замечание. Расфуфыренный: пиджак велик, галстук мал. Да что тут говорить, поесть он не дурак, пузо как у бегемота. Старый он, но говорит интересно. Ах, профессор!
Пашка, Пашка. Бедный Пашка! Только не вздумай влюбляться в меня! Я добрая, пожалею. Но ответить не смогу. Даже если бы не было Ильи Сергеевича, моего обожаемого.
Хочется лечь, полистать телефон. Но напоследок – забавный случай с этим Пашкой. В буфете он купил булочку с сахарной пудрой. Пока жевал, у него весь нос белым стал. Я так расхохоталась, а он всё не мог понять, над чем. И ещё – Пашка не пьёт чай, только кофе. Представь: просит в чёрный кофе положить дольку лимона. Фу! Я попробовала – гадость. Ну ведь невкусно! А он пьёт и улыбается, будто это амброзия.
Глава 4. Наваждение
Вот так можно начать, дорогой Дневничок? Ты же не обидишься, если начну со стихов. Стихи идут от сердца, и я люблю ими баловаться.
С утра был смешной эпизод с моей соседкой Таней. Вчера она вернулась в общагу поздно, не разговаривая со мной, и сразу пошла в душ. А когда вернулась – ни слова не сказав легла спать. А утром проснулась как ни в чём не бывало, улыбалась и была довольно мила. Заварила в стеклянном чайнике травяной чай, который привезла из Сибири (я вроде говорила, что она родом из Красноярска?). Угощала меня горьким шоколадом и болтала без умолку.
Она была в синей ночнушке с белым горошком – штанишки и рубашка. В этом наряде выглядела она неожиданно мило. Ненакрашенная Таня мне нравится больше, чем накрашенная, краситься она всё равно не умеет.
Прямо в упаковке она начала ломать шоколад на дольки, а потом распечатала и сказала:
– Если мужчина откроет шоколад не поломанным, значит, он негодный для отношений.
Я засмеялась, а Таня мило улыбнулась, поправила густые чёрные волосы, разлила чай в фарфоровые чашки и добавила:
– А ещё, кто чай в пакетах пьёт – тот… ну, не знаю, извращенец.
– А что случилось? – спросила я.
– Вадим пригласил меня к себе домой. Родители уехали на дачу, и вместо романтики он сразу кинулся целоваться. А я, на беду, сказала: «Давай сначала чай попьём, фильм посмотрим». Уселась на диван и скрестила руки. Нет, я хотела и целоваться, и обниматься, и даже больше. Но мужчины они такие – дай волю, сорвут с тебя одежду, и вскоре ты им станешь неинтересна. В женщине должна быть загадка. А какая загадка в голой женщине? Вот именно, никакой.