Лег Шаблонский – Попаданцы из Прошлого (страница 2)

Анна же шла по улице, и ей было невыносимо одиноко. Она только что сражалась на дуэли, но противника, достойного ее оружия, не нашла. Она победила, отстояв свои границы, но эта победа была похожа на поражение. Ей снова захотелось к поездам. Туда, где все заканчивалось громко, трагически и по-настоящему.

3. Терапия: рационализация чувств

Кабинет психолога напоминал ей о кабинете светского врача — та же нарочитая стерильность, те же пастельные тона, призванные успокаивать. Но вместо банок с пиявками и запаха карболки здесь стоял ароматический диффузор с запахом «бергамот и сандал», а на стене висела абстрактная картина, в которой Анна тщетно пыталась разглядеть хоть какой-то смысл.

Ее звали Ольга Сергеевна. «Мой психолог», — представилась она. Фраза «мой психолог» резала слух, как владение человеком. В ее мире были «мой портной», «мой парикмахер», но не «мой целитель души». Душа не могла принадлежать никому, даже самой себе — она лишь мучилась и искала выхода.

— Анна, я рада вас видеть, — начала Ольга Сергеевна. Голос у нее был ровный, гладкий, как отполированный камень. — На прошлой сессии мы договорились, что сегодня попробуем поработать с вашим чувством вины. Готовы ли вы использовать технику «Я-высказываний»?

Анна молча кивнула. Она сидела в глубоком кресле, держа спину непринужденно прямо, ее руки лежали на коленях. Эта поза, естественная для нее, здесь, в кресле, предназначенном для того, чтобы развалиться и «расслабиться», выглядела вызовом.

— Прекрасно. Давайте начнем с самой сильной эмоции. Закончите, пожалуйста, фразу: «Я чувствую…»

Анна посмотрела в окно, где спешили куда-то люди. Она чувствовала многое. Она чувствовала ледяную пустоту в груди, острую, как осколок стекла, боль от воспоминаний, давящую тяжесть того, что она называла позором, и странную, щемящую тоску по тому самому позору, потому что он хотя бы был настоящим.

— Я чувствую… — начала она, и голос ее, привыкший к модуляциям светской беседы, здесь, в этой тихой комнате, прозвучал неестественно громко. — Я чувствую, что мои чувства не желают умещаться в ваши формулы.

Ольга Сергеевна мягко улыбнулась, не смутившись.— Это нормальное сопротивление. Попробуем иначе. Что вы ощущаете в теле, когда вспоминаете тот вечер на станции?

Тело. Слово было грубым, физиологичным. В ее мире говорили о «сердце», о «душе», о «нервах». Тело было лишь тенью, сосудом.

— Я ощущаю… — она закрыла глаза, и перед ней с болезненной яркостью встал туман, пар из-под колес, леденящий ветер. — Я ощущаю ледяной вибрации в кончиках пальцев. И тяжесть. Такую тяжесть, будто на мне лежит весь спящий город.

— Хорошо, это ценное наблюдение, — одобрительно сказала психолог, делая пометку в планшете. Анну снова, как и в случае с регистрацией в соцсети, покоробило это слово — «наблюдение». Ее агония становилась объектом изучения. — Давайте теперь переведем это в «Я-высказывание». Например: «Я злюсь на себя за то, что…»

— Я не злюсь, — быстро, почти резко перебила ее Анна. — Злость — это чувство для кухонной ссоры. То, что я испытывала… это было отчаяние. Отчаяние — это когда душа кричит в беззвучном вакууме. Его нельзя перевести в «я-высказывание». Его можно только прочувствовать. Или не прочувствовать.

Ольга Сергеевна сохраняла спокойствие.— Анна, я понимаю, что это сложно. Но рационализация — это способ вернуть себе контроль над эмоциями. Вы не можете вечно оставаться в этом вихре.

— А почему нет? — вдруг спросила Анна, и в ее глазах вспыхнул тот самый огонь, что когда-то сводил с ума Вронского. — Почему я должна брать его под контроль? Может быть, этот вихрь — единственное, что осталось во мне настоящего? Вы предлагаете мне упаковать мое падение в аккуратную коробочку с ярлыком «пройденный травматический опыт»? Сдать в архив? Нет, благодарю вас. Моя боль — это мой последний островок реальности в этом… — она запнулась, подбирая слово, — в этом мире конструкторов.

В комнате повисла тишина. Аромат бергамота вдруг показался Анне удушающим.

— Вы хотите, чтобы я выражала свои чувства по некоей… схеме, — продолжила она тише. — Но разве чувства, пропущенные через схему, не перестают быть чувствами? Они становятся отчетом. Я уже давала один отчет о своей жизни. Толстому. И он, простите, вышел куда как объемнее и честнее любого «я-высказывания».

Ольга Сергеевна отложила планшет. Ее профессиональная маска на миг дрогнула, и Анна увидела в ее глазах не психолога, а просто женщину, которая смотрит на диковинное, прекрасное и пугающее существо из другого времени.

— Анна, — сказала она наконец, отбросив техники. — А чего вы хотите? Прямо сейчас.

Анна замерла. Этот вопрос был единственным настоящим за всю сессию.— Я хочу, — прошептала она, глядя в окно на клочок неба между высотными домами, — чтобы мое страдание имело вес. Не в граммах и не в баллах по шкале от одного до десяти. А в мире. Чтобы его нельзя было проанализировать, оптимизировать и забыть. Чтобы оно… значило.

Она встала. Сессия была окончена. Она не разрешила свой внутренний конфликт. Она не научилась «я-высказываниям». Но она отстояла право своей боли на существование в ее первозданном, неукрощенном виде.

— Благодарю вас, Ольга Сергеевна, — сказала она, кивая на прощание. — Вы помогли мне понять нечто важное.

— Что именно? — искренне удивилась психолог.

— Что я не хочу, чтобы мою душу лечили. Я хочу, чтобы ее поняли.

Она вышла из кабинета, оставив за собой не решенную проблему, а молчаливый вопрос, повисший в воздухе, пахнущем бергамотом. Вопрос о том, не потерял ли современный мир, научившись управлять чувствами, саму способность их по-настоящему переживать.

4. Новый свет: салон как акт сопротивления

Идея родилась в один из тех вечеров, когда тишина квартиры начинала давить на виски мертвой хваткой. Одиночество в ее веке было наполнено ожиданием визитов, шелестом платьев, музыкой из соседней гостиной. Одиночество в этом веке было абсолютным, цифровым, прерываемым лишь механическими вспышками уведомлений на экране.

Она решила устроить салон.

Не вечеринку, не «тусовку» — эти слова резали ей слух своей убогой небрежностью. А салон. Со всеми полагающимися атрибутами, правилами и, самое главное, — беседой. Это был не побег. Это была оккупация. Она захватывала плацдарм в сердце вражеской территории и водружала на нем свое знамя — знамя утраченной церемониальности.

Первыми гостями стали Артем, тот самый, что помогал ей с «аккаунтом», его подруга-искусствовед Алина, и случайно заглянувший сосед-пианист Леонид. Анна пригласила их не сообщениями в мессенджере, а изящными бумажными приглашениями, которые сама и написала перьевой ручкой. Текст был выдержан в безупречных традициях: «Анна Аркадьевна Каренина имеет честь пригласить Вас на вечер беседы…»

Когда они вошли, их встретила не привычная обстановка квартиры-лофта с минимализмом и хромом, а преображенное пространство. Анна переместила мебель, создав нечто вроде круга. Свет был приглушен, главным источником освещения служили несколько восковых свечей в тяжелых подсвечниках — она нашла их в антикварной лавке. В воздухе витал запах настоящего чая, заваренного в фарфоровом чайнике, а не пакетированного пыжа из кружки-термоса.

— Прошу, располагайтесь, — сказала Анна, и ее жест, указывающий на кресла, был полон такой непринужденной власти, что гости молча подчинились, как подданные.

Алина, женщина с острым умом и привычкой ко всему современному, с интересом оглядывала комнату.— Анна, это потрясающе. Какой детальный перформанс! Вы воссоздаете атмосферу салона XIX века?

— Я не воссоздаю атмосферу, дорогая Алина, — поправила ее Анна, разливая чай. — Я воссоздаю реальность. Перформанс — это нечто временное, игровое. А это — всерьез.

Артем неуклюже держал фарфоровую чашку, боясь раздавить ее в своей ладони.— Э-э-э, а где телевизор? Можно футбол включить?

Анна посмотрела на него с легкой, почти незаметной грустью.— Молодой человек, мы собрались здесь не для того, чтобы потреблять изображения, а для того, чтобы рождать мысли. Беседа — вот наш спорт. А тишина — наш тренер.

Она позволила паузе стать полноправным участником разговора. В этой тишине, непривычной и давящей на современного человека, рождалось нечто важное — самоосознание.

Леонид, пианист, молчавший до этого, вдруг произнес:— У вас тут время по-другому течет. Торопиться некуда.

— Время не течет, — возразила Анна. — Оно струится. Как этот чай из чайника в чашку. Вы можете наблюдать за этим процессом, ощущать его аромат, вкус. В вашем мире время更像… водопад из крана. Его много, он сильный, но вы не успеваете его распробовать.

Она начала вечер с заданной темы: «Может ли красота существовать в мире, отрицающем уродство?»

Вопрос повис в воздухе. Артем растерянно хмыкнул. Алина заинтересованно наклонила голову. Леонид закрыл глаза, будто прислушиваясь к музыке, которую еще не сочинил.

— В вашем мире, — продолжала Анна, — уродство стало нормой. Грубость в общении, утилитарность в быту, пошлость в искусстве. Вы создали культуру, в которой нет места для категоричного отказа от безобразного. Вы его «принимаете», «интегрируете», «осмысляете». А красота… красота всегда категорична. Она аристократична. Она требует отсечения лишнего.