Лебрута алей Ла – Гоги_и_его_дороги (страница 27)
Двадцать лет лжи.
Зачем?
Не знаю.
Знаю только одно: так больше — нельзя.
Что-то должно измениться.
Или — кто-то.
Засыпаю.
И снится мне — река.
Тёмная.
Бесконечная.
Течёт.
Из точки А в точку Б.
И я — в ней.
Плыву.
Или — тону.
Ещё не понял.
Просыпаюсь от того, что кто-то лижет мне лицо.
Открываю глаза.
Морда. Огромная. Мохнатая. С языком размером с мою ладонь.
— А-а-а! — ору и падаю с раскладушки.
Собака — если это можно назвать собакой, а не медведем с комплексом идентичности — радостно гавкает и прыгает на меня сверху. Весит килограмм семьдесят. Пахнет рекой, тиной и чем-то, о чём лучше не думать.
— Дунай! Фу! Назад! — голос Михалыча откуда-то из кухни.
Собака — Дунай, значит — неохотно слезает с моей груди и уходит, виляя хвостом. Хвост бьёт по стенам, как кнут.
— Извини, — Михалыч появляется в дверях. — Забыл предупредить. Он так здоровается.
— Со всеми?
— Только с теми, кто ему нравится. Остальных — кусает.
— Обнадёживает.
Встаю. Спина — как после ночи на бетоне. Шея — не поворачивается. Ноги — затекли.
Отличный отдых.
Рекомендую.
— Чай будешь? — спрашивает Михалыч.
— Буду.
— Яичницу?
— Буду.
— Сало?
— Буду.
— Вот это правильный ответ. Садись.
Завтракаем.
Яичница — на сале, с луком, с какими-то травами. Хлеб — деревенский, с коркой толщиной в палец. Чай — чёрный, крепкий, такой, что ложка стоит.
Дунай сидит рядом и смотрит на меня глазами голодающего сироты. Я киваю Михалычу — можно?
— Давай. Только не сало — понос будет.
Кидаю Дунаю кусок хлеба. Он ловит на лету, глотает, не жуя, и смотрит снова — ещё, ещё, ещё.
— Бездонный, — говорит Михалыч. — Сколько ни дай — мало.
— Как женщины.
— Ха! Точно. Жена у меня такая была. Царствие небесное. Сколько ни заработаю — мало. Сколько ни подарю — мало. Сколько ни скажу «люблю» — мало.
— И что делали?
— Любил. Зарабатывал. Говорил. Пока не умерла. Двенадцать лет уже.
— Соболезную.
— Не надо. Хорошо пожили. Сорок семь лет. Четверо детей. Одиннадцать внуков. Один правнук — Федька, три года, бандит страшный.
— Сорок семь лет с одной женщиной?
— А с кем ещё? — смотрит удивлённо. — Другие были — до неё. После — нет. Зачем?
Зачем.
Хороший вопрос.
У меня — четыре ответа.
Все — неправильные.
После завтрака — река.
Михалыч даёт мне удочку — советскую, алюминиевую, с катушкой, которая выглядит как из музея.
— «Невская», — говорит он гордо. — Шестьдесят третьего года. Работает как часы. В отличие от вашего китайского барахла.
— Моя — японская.
— Один хрен. Советское — надёжнее.
Не спорю.
Выхожу на берег.
Утро — холодное, серое, с туманом над водой. Река — как молоко, как дым, как сон, который не закончился.
Забрасываю.
Катушка работает. Леска свистит. Блесна летит.