Лебрута алей Ла – Гоги_и_его_дороги (страница 14)
— Льстец.
— Честный человек.
Она смеётся — тихо, сонно, тепло. Звук, от которого что-то сжимается в груди.
— Целую, — говорит она.
— Целую.
Кладёт трубку.
Еду дальше.
Сто пятьдесят километров от Москвы.
Слева — указатель: «Рязань — 40 км». Почти приехал.
Справа — заправка. Торможу. Не потому что бензин нужен — потому что кофе нужен. Настоящий. Не тот, что из автомата, который выдаёт горячую воду с намёком на кофеин.
Захожу внутрь.
Заправка — стандартная. Чипсы, шоколадки, журналы про автомобили, энергетики для дальнобойщиков. За стойкой — девушка лет двадцати с лицом человека, который видел всё и устал от этого в прошлой жизни.
— Кофе, — говорю. — Самый крепкий. Двойной. Без сахара. Без молока. Без жалости.
Она смотрит на меня секунду. Потом — улыбается. Первая улыбка за смену, наверное.
— Без жалости — это к соседнему автомату. У нас — только с жалостью.
— Тогда давай с жалостью.
Наливает. Горячий, чёрный, пахнущий... ну, не совсем кофе, но близко.
— Далеко едете? — спрашивает.
— В Рязань.
— К кому?
— К человеку, который делает лучший сыр в России.
Она смотрит на меня как на сумасшедшего. Справедливо.
— Сыр?
— Сулугуни.
— Это который тянется?
— Он самый.
— И вы едете в Рязань... за сыром... который тянется?
— Если сыр не тянется — это не сулугуни. Это обида, а не сыр.
Она смеётся. Хороший смех — чистый, настоящий.
— Вы странный, — говорит.
— Мне сегодня уже это говорили.
— Тогда, наверное, правда.
Плачу за кофе. Выхожу.
Сажусь в машину. Пью. Горячо, горько, бодрит.
Поехали дальше.
Рязань появляется через двадцать минут.
Город, который видел татаро-монголов, польскую интервенцию, революцию, войну, перестройку и девяностые. После такого — ничего не страшно. Рязань смотрит на меня спокойно, как старик, который знает, что переживёт и тебя, и твою машину, и твои четыре телефона.
Мамед живёт на окраине.
Частный дом, забор из профнастила, собака во дворе — кавказская овчарка размером с небольшого медведя. Кличка — Душман. Не шучу.
Душман видит BMW. Встаёт. Смотрит. Решает — враг или не враг.
Я — не враг.
Душман знает. Душман помнит запах. Ложится обратно.
Умная собака.
Мамед выходит на крыльцо — маленький, сухой, в тапках на босу ногу, несмотря на ноябрь.
— Гоги! — кричит. — Дорогой! Приехал!
— Приехал, Мамед. Как сам?
— Я — хорошо. Жена — ругается. Дети — в Москве, не звонят. Собака — старая, но злая. Всё как всегда.
Обнимаемся. Он пахнет сыром и табаком. Курит, хотя жена запрещает. Прячет сигареты в сарае, между бочками с рассолом.
— Заходи, — говорит. — Чай, завтрак. Потом — сыр. Потом — ещё чай. Потом — домой.
— Программа хорошая.
— Программа идеальная.
Захожу.
Дом — как музей советского быта. Ковры, хрусталь, сервант с посудой, которую никто не использует, потому что она «для гостей», а гости пьют из обычных чашек, потому что хрусталь — для особых гостей, а особые гости — это кто?
— Жена! — кричит Мамед. — У нас Гоги!
Жена выходит из кухни — полная женщина с лицом, которое говорит: «Я тут всем командую, а Мамед думает, что он главный».
— Гоги-джан, — говорит она. — Худой какой. Кушать надо.
Девяносто два килограмма. Худой.
Сажусь за стол. Передо мной появляется — чай, варенье, хлеб, масло, сыр (конечно, сулугуни), зелень, помидоры, огурцы, яичница.
— Это завтрак, — говорит жена. — Лёгкий. Потом — обед.
Лёгкий завтрак. Калорий на полдня.
Ем. Пью. Разговариваем.
О детях, которые в Москве и не звонят. О внуках, которых нет, но скоро будут, жена уверена. О ценах, которые растут. О политике, которую лучше не трогать.
Потом — сыр.
Идём в сарай.
Сыроварня Мамеда — маленькая, кустарная, антисанитарная по всем нормам СЭС. И именно поэтому — гениальная. Потому что сыр делается руками, а не машинами. Потому что рецепт — от бабушки, а не из интернета. Потому что Мамед любит своё дело, а любовь — лучший ингредиент.