Лазарь Лагин – Старик Хоттабыч. Голубой человек (страница 59)
Стало еще тише прежнего, но теперь уже ненадолго.
Вдруг кто-то испуганно-счастливым голосом закричал:
- Едет!… Едет!…
И сразу все кругом пришло в движение, заволновалось, задвигалось. Застонали, заголосили, запричитали:
- Матушка!… Царица небесная!… Пресвятая богородица!…
- Мать пречистая!…
- Пресвятая дева!…
- Заступница милосливая!…
Из темной щели Тверской улицы послышался мягкий конский топот, сочный скрип полозьев, и у ступенек часовни лихо, на всем скаку остановился крытый лакированный возок. Шестерка взмыленных лошадей с форейтором на первой паре. Мордастый, краснорожий кучер с бородой, как у соборного протодиакона. Две фигуры на запятках.
- Дорогу, православные!… Дорогу дайте!…
Дуся вдруг побелела, задрожала, часто-часто закрестилась и, позабыв об Антошине, стала проталкиваться поближе к возку с отчаянием и напористостью человека, у которого на карту поставлена его жизнь. Деревянные поблекшие вишенки на ее шляпке жалко вздрагивали при каждом ее усилии, ее отталкивали, отшвыривали назад, но она не сдавалась, снова кидалась вперед, как в смертный бой, добилась своего и уже возле самой подножки возка вся в слезах рухнула на колени.
- Дорогу, православные!… Дайте дорогу, ради бога!…
Мелькнул фонарь. Меж двух рядов попадавших на колени богомольцев быстро пронесли в распахнутые двери часовни тяжелую икону в золотом, усыпанном драгоцен-костями окладе. За иконой следом ввалился запыхавшийся лысоватый священник в тяжелой парчовой ризе. За священником, тяжело топая ногами в лаптях, валенках, смазных сапогах, глубоких кожаных калошах, ринулись богомольцы и сразу забили тесную часовню до отказа. Многие, в том числе и Дуся, остались на паперти, на мостовой, на обочине тротуара, с которой, если подняться на цыпочки, можно было хоть одним глазком увидеть начавшуюся службу. Через головы счастливцев им иногда удавалось уловить темный и плоский, древнего письма женский лик, который выглядывал из прорези в толстом золотом листе, как из-за забора. Божья матерь смотрела куда-то поверх богомольцев, не то на Лоскутную гостиницу, не то еще дальше, на «Национальную», что на углу Тверской улицы и Моховой.
Дуся вспомнила об Антошине, крикнула:
- Егор Васильевич, вы где? На нее набожно зашикали.
Антошин прикинулся, будто не услышал Дусю, осторожно выбрался на опустевший тротуар и там дождался конца богослужения. Ждать пришлось недолго. Антошину показалось, что не прошло и получаса, как икону вынесли и увезли в том же возке обратно, вверх по Тверской. С лязгом закрылись двери часовни, расползлись во всех направо лениях богомолки и богомольцы. Дуся нашла Антошина, заплаканная и благостная.
- Хорошо как, Егор Васильевич! - сказала она. - Словно в раю побывала!… Только можно, пойдем не так шибко: я что-то очень устала.
Она и в самом деле еле волочила ноги.
- А вы хорошо помолились, Егор Васильевич? - спросила она.
Лгать ей, особенно на этот счет, Антошин не собирался, правду о том, как он относится к религии, говорить, пожалуй, было еще рановато, поэтому он на вопрос ответил вопросом:
- А вы, Дуся, обо всем успели помолиться?
- Обо всем, - ответила она с глубоким удовлетворением. - И о здравии и еще кой о чем, очень-очень важном.
- Насчет родителей? - попробовал угадать Антошин. Дуся молча кивнула головой.
- Ну, а если вы все-таки на этот счет ошибаетесь? - решился Антошин на давно задуманный вопрос, - Если вдруг окажется, что никогда ваши родители не объявятся, тогда как? Есть у вас про запас еще какая-нибудь мечта, пусть попроще, но зато поверней?
- Есть и попроще, - тихо подтвердила Дуся. - Хотите, скажу?… Только это, кажется, грех, эта моя мечта… Если это грех, вы мне сразу скажите. А то мне на этот счет и посоветоваться не с кем… А я уже и так великая грешница.
- Ну, какая вы грешница, Дуся! Сами на себя наговариваете.
- Что вы, Егор Васильевич! - горько и покорно усмехнулась Дуся. - Меня утешать нечего… Будто вы не знаете… Слышали, что сегодня Сашка кричал в подворотне?… Ведь это все истинная правда: есть у меня ребеночек, а я не замужем… Срам какой!… Боже мой, какой срам! На всю жизнь…
- Вот и неправда! - рассердился Антошин. - Если уж говорить о грехе и сраме, тo грех и срам тому, кто вас так бесчестно обманул и выбросил на улицу… Срам тому обществу, которое позволяет безнаказанно поступать так с бедными девушками…
- Что вы, Егор Васильевич! - ужаснулась Дуся. - О каком это вы обществе говорите? Ни в какое общество я не обращалась!… Разве я себе могу такой позор позволить?
- Да нет, я совсем в другом смысле - успокоил ее Антошин. - Я говорю об обществе, где существуют богатые и бедные, где богатые могут как им угодно издеваться над бедными, где государственная власть стоит на защите богатых, какую бы подлость они себе ни позволили… Вот я в каком смысле.
- Сама я виновата, - сказала Дуся. - Не маленькая была. Свою голову имела на плечах…
- Так вот, - решительно перебил ее Антошин, - если хотите знать мое мнение, то ни один порядочный человек ничего, кроме сочувствия к вашей трудной судьбе, испытывать не можетл. А на мнение мещан и обывателей плюньте, мой вам совет.
- Слюны не хватит на всех плевать, - сказала Дуся, - А грех все равно грехом остается. И теперь мне всю жизнь перед богом грех мой замаливать надо. Это мне и батюшка на исповеди говорил.
- А вы не подумали, как это бог позволил тому мерзавцу такую подлость над вами совершить?
- Егор Васильевич! Вы подумайте, что вы говорите!… Разве такое говорить можно?! Даже подумать!…
Нет, он, кажется, погорячился. Сам ведь решил, что еще рано с ней такие разговоры заводить, и не удержался. Надо было немедленно уходить подальше от религиозных вопросов.
- Так какая вы говорите, ваша вторая мечта?
- А вторая моя мечта, - сказала Дуся, которой не терпелось узнать на этот счет мнение Антошина, - это что бы Лукерья Игнатьевна заболела…
Теперь настала очередь ужаснуться Антошину.
- Вы же только что молились о ее здравии!
- Так я ведь о том мечтаю, чтобы она на время только заболела, и чтобы ее дочери в это время в Москве не было, и чтобы я одна за нею ухаживала, день и ночь, день и ночь, не покладая рук и не щадя себя и тогда она меня полюбит, как родную, и спустя какое-то время возьмет меня в долю. А когда она от старостиху мрет, чтобы я была ее наследницей, чтобы мастерская стала моей мастерской… Такая моя мечта… Можно мы немножечко постоим? Что-то у меня ноги совсем не идут… Отдохнем и пойдем…
«Хоть бы такси какое-нибудь подвернулось! - подумал с досадой Антошин. Силенки-то у нее, видать, совсем на исходе!» - подумал, и вспомнил, что ни, о каких такси и речи быть не может.
Он нащупал в кармане полушубка свой аварийный пятиалтынный и остановил трюхавшего мимо них облезлого старичка извозчика. Его клячонка явно обрадовалась неожиданной передышке. Заиндевелая, с выступающими ребрами и обвисшим дряблым животам, она была под стать своему хозяину и санкам с убогой, изъеденной временем матерчатой полостью.
- Извозчик! Сколько до Казенного переулка?
- Не надо! - густо покраснела Дуся. - Я и так дойду!… Разве вам можно так тратиться!. Егор Васильевич!…
- Извозчик окинул взглядом полушубок и валенки Антошина.
- Двугривенный, - сказал он. - И деньги вперед.
- У меня всех денег пятиалтынный. Довези, будь друг! Видишь, заболела девушка.
Извозчик вздохнул, взял пятиалтынный, Антошин, не слушая Дусиных возражений, усадил ее рядом с собой на игрушечно узкое сиденье, застегнул полость, извозчик чмокнул, пугнул свою клячу кнутом, и они поехали. Впервые в своей жизни Антошин ехал на извозчике. На такси куда удобней.
- Зачем вы это? - начала было снова Дуся. Чтобы предотвратить ненужные укоры, Антошине напомнил, что их разговор о мечтах еще не закончен.
- А как же Полина? - спросил он. - Вы станете хозяйкой, а Полина как?
- Полина была бы у меня тогда старшей мастерицей, самой любимой моей помощницей.
- А ей не будет обидно?
- А чего ж тут Может быть обидного? - холодно удивилась Дуся. - Одному человеку везет, другому не везет. Так всегда в жизни. А это не грех, мечтать о таком?
- Чтобы Полина была вашей помощницей?
- Чтобы Лукерья Игнатьевна… захворала.
- Так себе мечта, - сказал Антошин после некоторого раздумья. Он никак не мог решить, стоит ли сейчас критиковать ее убогую мечту или отсрочить лучше это дело до будущей встречи у Малаховых. - Вы почитайте «Воскресение», а потом мы с вами сразу об очень многом поговорим.
- Значит, грех? - по-своему поняла его уклончивый ответ Дуся. - Вы прямо скажите, Егор Васильевич.
- Это смотря что понимать под словом «грех». Да совсем не в этом дело, Дуся, поверьте мне. Мы об этом еще успеем вдоволь наговориться… Скажу только, что могут быть у такой грамотной и умной работницы, как вы, более высокие мечты.
- Кто же меня такую возьмет замуж? - снова поняла его Дуся по-своему.
- Никакая вы, Дуся, не такая! - снова рассердился Антошин. - Выбросьте, это из головы раз и навсегда!… В глазах любого порядочного человека вы вполне порядочная, не по своей вине хлебнувшая горя девушка…
- Какая же я девушка! - тихо, чтобы не расслышал извозчик, прошептала Дуся. - Девушка с ребенком!
- Господи, чепуха какая! - сказал Антошин.
Они миновали молча Лубянскую площадь, Златоустинский переулок, выехали налево, на узкую и темную Маросейку.