Лазарь Лагин – Старик Хоттабыч. Голубой человек (страница 58)
- Где ж мне угадать, - сказал Антошин, чтобы сделать Дусе приятное. - Я же не писатель.
- Тот самый молодой граф де Полиньяк, вот кто! - выкрикнула Дуся; забыв что они на улице. - Он кидается перед нею на колени; осыпает жаркими пбщелуямя ее огрубелые руки, плачет, просит прощения. Ничего, говорит, что ты обыкновенная судомойка, зато у тебя сердце золотое, и я тебя прршу быть моей законной женой!…
И тут они все разом и граф с графиней, и Розалинда с молодым графом и со своим сыночком на руках, оставляют ту таверну, а Розалинда даже расчета не взяла, потому что она плевать хотела на хозяйкины жалкие гроши. А через неделю: у них была свадьба, и они зажили в своем старинном родовом замке… Правда, трогательно?… Это редкость, когда еще такой прекрасный роман попадется!. Вы его, Егор Васильевич, обязательно прочитайте… Я вам его в субботу принесу, а вы прочитайте.
- С удовольствием - сказал Антошин. - Только в жизни, - осторожно добавил он, - так не бывает, я полагаю.
Дуся вспыхнула:
- Это у вас, может в деревне так не бывает! А про большие города что вы можете знать, Егор Васильевич!… Очень уж вы на себя много берете!…
В ее голосе вдруг послышались раздражение, злость, неприязнь. Но она сразу спохватилась:
- Вы на меня, Егор Васильевич, пожалуйста, не сердитесь!… Слишком мне этот роман нравится… А тут вы прямо вроде как наша Полина говорите, те же почти слова будто подслушали. Мне и досадно стало.
«Значит, твоя Полина совсем не дура», - заключил про себя Антошин, а вслух заверил Дусю, что он на нее нисколечко не обиделся.
- А ваш какой любимый роман? - спросила его Дуся. - Есть у вас свой любимый роман?
Антошин назвал ей сразу три романа: «Отверженные», «Преступление и наказание» и «Воскресение». Но настоятельней других он рекомендовал ей «Воскресение». О любом из них можно было бы с нею потом поговорить с пользой для дела, но ему казалось, что история Катюши Масловой и Нехлюдова должна была бы особенно заинтересовать Дусю.
- Смешное какое название! - усмехнулась Дуся. - «Воскресение». А другой роман у Толстого «Понедельник» называется?
Сказала и испугалась, как бы Антошин не обиделся за рекомендованный им роман, сочиненный неизвестным ей писателем с такой забавной фамилией, и торопливо добавила:
- Я его завтра утречком первым делом и попрошу. «Воскресение», роман Льва Николаевича Толстого, - повторила она, чтобы лучше запомнить. - Обязательно. У нас во дворе, на Казенном, студентик есть один, горбатенький такой некрасивенький, небогатенький, ужас какой небогатенький. И фамилия у него куриная - Цыцкин. Но ужас до чего добрый. Я его попрошу, он мне достанет… Вы только не подумайте, что между нами что-нибудь есть такое, - снова испугалась она. - У нас с ним самое благородное знакомство. Он приветствует, что я книгами интересуюсь, Он меня за это просто уважает, и все…
Дуся маленечко помолчала.
- Он мне говорил, Цыпкин, что я не похожа на простонародную девушку… Что я ему напоминаю… Нет, лучше я не скажу, а то вы смеяться станете.
- Не буду я смеяться, - успокоил ее Антошин. Голос у Дуси стал тихий, мечтательный.
- Он мне сказал, будто я ему немножко напоминаю Татьяну. Есть такое сочинение Александра Сергеевича Пушкина - «Евгений Онегин», там про одну барышню написано, ее Татьяной звали, так вот, будто я на нее похожа… Вы это сочинение читали?
- Читал, - сказал Антошин и, понимая, чего от него ждет Дуся, подтвердил, что верно, есть в Дусином облике что-то от Татьяны Лариной.
- Нет, верно? - счастливо переспросила Дуся.
Они миновали Газетный переулок. Ударило в нос смрадом куриных боен: Охотный ряд.
Налево, в пустынной дали, за двумя рядами вонючих и ветхих невысоких зданий, среди которых высилось Благородное собрание, тонула в глубоком мраке Театральная площадь с ее плац-парадом, несуразно просторная, голая, без единого деревца, заваленная сугробами.
- А вы мечтать любите? - неожиданно для самой себя спросила Дуся и так при этом смутилась, что чуть не заплакала.
Вот такой вопрос был Антошину как самый дорогой подарок.
- Люблю, - сказал он. - Очень даже люблю. Человек без мечты - полчеловека!
- Ах, как вы это, Егор Васильич, замечательно выразились! - обрадовалась Дуся. - Не было бы у меня мечты, я бы на себя…
Она ужаснулась греха, который чуть было не взяла на свою душу, остановилась на середине фразы и быстренько перекрестилась.
До Иверской было уже рукой подать. Антошин, а вслед за ним и Дуся замедлили шаг.
- А вы знаете, Егор Васильевич, о чем я мечтаю? - тихо начала Дуся и сама себе удивилась, с чего это она так разоткровенничалась перед Антошиным, которого она, в сущности, еще так мало знала. Но отступать было поздно, и она еще тише, страшась своих слов, продолжала, не глядя на своего собеседника:
- Сижу я на работе, руки мои шьют, петли мечут или еще что-нибудь такое делают, а я тем временем все мечтаю, мечтаю… Будто бы я… Нет, я лучше не буду вам об этом говорить, а то вы меня засмеете… Полина на что уж верная моя подружка, и то смеется… А я не хочу, чтобы вы надо мною смеялись…
- Да нет, что вы, Дуся!… С чего это вы такое решили?… Вы спокойно говорите. Не буду я смеяться, что вы!…
- Сижу я в мастерской, день-деньской, день-деньской, работаю, как каторжная какая, а сама мечтаю: вот откроется дверь из примерочной, вот Лукерья Игнатьевна войдет, вот скажет: «Дуся, а Дуся, тебя там какие-то господа спрашивают». А я кладу тогда свою работу на стол, выхожу сама не своя, сердце стучит-стучит, ноги от страха слабеют, а там, в примерочной, меня, как ту Розалинду, кидаются обнимать старая графиня и ее престарелый супруг-граф, Целуют меня, плачут слезами счастья и восторга и сквозь слезы говорят: «Здравствуй, доченька наша ненаглядная!… Наконец-то мы тебя, бедняжечка наша, разыскали!» И они меня сразу усаживают, как я есть, даже переодеться не дают, в свою карету, мы с ними едем на Солянку, забираем из Воспитательного моего бедняжечку Степочку; и они нас с ним увозят в наше старинное родовое имение. И Полину мы с собою тоже берем, и она тоже живет при мне, как барышня, и мы с нею обе обучаемся французскому языку и разным танцам… Романы читаем и все свои платья только у Лукерьи Игнатьевны заказываем, чтобы она чувствовала мою благодарность… (А что, разве я хуже той Розалинды?… - Ничуть не хуже, сказал Антошин. - Даже лучше. - Ну вот вы надо, мною и смеетесь! - тихо пожаловалась Дуся. - А разве я похожа на какую-нибудь мужичку? Оденьте меня в господское платье, и со мной любой офицер танцевать, пойдет. Все скажут барышня!… А вы знаете, - совсем уже тихо продолжала она, - знаете, почему это я вам говорю!? Никому, кроме Полины, не говорила, даже Ефросинье Авксентьевне, а вам говорю?… Ну, угадайте, Еrop Васильевич!
- Доверяете, наверно? - попытался догадаться Антошин.
- И вовсе не поэтому! А потому, что вы сами, Егор Васильич, ну нисколечко, на мужика или мастерового не похожие… И разговор у вас совсем не такой, и вежливый вы, и непьющий, книжки читаете, и личность у вас образованная, как у студента какого… Вот мы совсем почти с вами незнакомы, а вы меня в такую даль и так поздно вызвались провожать… Вы прямо как рыцарь какой из романа!…
- Ну, это вы, Дуся насчет меня зря! - рассмеялся Антошин. - И мать свою и отца я знаю, и никакие они не господа.
- Не говорите! А может, вас к ним еще совсем ребеночком на воспитание отдали? Этого вы не додумали?… Да не смейтесь вы, Егор Васильевич. С вами вполне серьезно говорят, а вы смеетесь… Вам что, удовольствие в мужиках ходить? Или мастеровым человеком?
V
Кончилась Тверская. Впереди между двух арок смутно вырисовалась кургузая коробочка Иверской. На самой макушке ее невысокого купола ангел с массивными, далеко отставленными назад крыльями держал большой золоченыи крест, как солдат винтовку по команде - «на караул». В хилом свете тоненьких свечек, теплившихся в озябших руках еле видимых богомольцев, тускло поблескивали запертые до полуночи тяжелые железные двери.
Словно залитые густым черным глаком, темнели узкие проемы арок, за которыми растворилась в ночи Красная площадь. Почти слились с черно-синим небом громады Исторического музея, Угловой Арсенальной башни и стен Кремля, кованая ограда и голые деревья Александровского сада. Только и было света что в глубине Воскресенской площади, у двух знаменитых трактиров - Большого Московского и Тестовского. Их освещенные окна и фонари над подъездами выхватывали из темноты празднично-белый, искрившийся тротуар, посыпанный ярко-желтым песком, да длинную цепочку лихачей и пароконных-извозчиков, которые терпеливо мерзли на своих щегольских санях в ожидании пьяных и щедрых седоков.
Подойти бы к лихачу, спросить: «Лихач, а лихач! Сколько возьмешь до Внуковского аэродрома?»
Антошин поймал на себе недоумевающий взгляд Дуси, ожидавшей ответа на свой вопрос, и вовремя удержался от улыбки.
- Хотите, Дуся, верьте, - сказал он, - хотите, нет, но нету, по-моему, большей чести, чем быть рабочим или крестъянином.
- Ну вот! - совсем расстроилась Дуся. - Я же говорила, что вы надо мной смеетесь!…
Они уже пересекли площадь, и Дуся, обиженная и несчастная, молча потащила за собой Антошина, ловко пробираясь сквозь густую толпу - поближе к заветным дверям часовни. За арками, за Историческим музеем, высоко в невидном небе часы на Спасской башне отбили двенадцать ударов, сыграли «Коль славен».