Лазарь Карелин – Стажер (страница 8)

Александр Александрович не торопил событий, вдруг замедлил всю операцию, дал другу проникнуться и изготовиться. И только после долгой паузы, которую он употребил, чтобы еще разок оглядеть своего Сашку, еще разок что-то взвесить, прикинуть, он сказал:

— Мне, Гриша, машина нужна, «Жигули». Да, лучше всего, если «Жигули». Племянник из армии вернулся, будет работать у меня разъездным фотографом. Так не на троллейбусах же ему разъезжать. Не то время. Чего молчишь? Трудно?

Этот самый Гриша конечно же занялся сейчас мысленной прикидкой, каковы его возможности, чтобы дать, и каковы его возможности, чтобы взять. В его мозг, как в счетно-решающее устройство, были введены сейчас две перфокарты, на одной из которых значилась машина «Жигули», а на другой была проставлена цифра, какой бы должно было оценить его возможности и усилия. Дружба дружбой, а табачок-то врозь… И вот счетно-решающее устройство Гриши, то бишь смекалка его, выдала ответ:

— Будет стоить…

Эти слова и Саша услышал: Александр Александрович успел подозвать его к себе и повернул к нему трубку.

— Восьмерка с тремя нулями… — продолжало журчать в трубке.

— Это сколько же? — шепотом спросил Саша, не поняв, но тотчас и понял и ужаснулся: — Восемь тысяч?!

— Ладно, — твердо сказал Александр Александрович в трубку. — Будет тебе и восьмерка, будут и нули. Когда заехать?

Саша услышал, как в трубке закряхтело, задышало, будто даже бы зачесалось.

— Что, думаешь, продешевил? — хмыкнул Александр Александрович, зло растянув губы вместо улыбки. — Не страшись, считать ты, Гриша, не разучился. И спешку мою учуял. Верно, спешу. Так когда?

— А хоть и завтра… — отдышавшись и отчесавшись, прошелестела трубка. — Чего для друга не сделаешь…

— Лады. Буду. Спасибо тебе, Григорий. — Александр Александрович опустил трубку на аппарат. — Ну? Рад небось?

Саша только головой мотнул, а потом, вдруг вспомнив свою армейскую выучку, вытянулся перед дядей, рослый, бравый, веселый, как и должно гвардии сержанту, и отчеканил:

— Рад, товарищ генерал! Благодарю, товарищ генерал! — он присел рядом с дядей, родственно, по-сыновни приткнулся к его плечу. — Дядя Саня, такие деньги… Где возьмем?

— Раздобудем… Сочтемся… — Александр Александрович обнял племянника, счастливо вздохнув-потянув носом. Славно пахло от парня: как от жеребенка, угретого солнцем. — Все не жаль! — вслух сказал Александр Александрович.

Саша худо спал в эту ночь. Армия еще жила в крови, правила его привычками. И его снами. Он привык ложиться рано, а тут лег поздно, весь вечер пробродив допоздна по родной улочке. Друзья… Приятели… Пока со всеми словечком перекинулся, за полночь перевалило. И домой он вернулся уже через лаз в заборе, через черный ход, приподняв чуть дверь, чтобы не скрипнула. И она не скрипнула. Ай да дядя!

Ай да дядя!.. Не шло из головы, что завтра им ехать вдвоем за машиной. Новенькие «Жигули»! В армии Саша мечтал о них. Мечтать-то можно? Он крутил громадную баранку своего тягача, где водителю гидравлика помогает, а то бы и не своротить эти колеса, и думал о легкой, как птица, машине, какую можно водить одной рукой, небрежно протянув другую навстречу ветру. Когда едешь по степи, когда только горизонт тебе преграда, всегда мечтается о легкой машине, о скорости, чуть ли не о полете. Вот он и мечтал. Песни пел, хоть петь был не мастер, и мечтал о легкости, испытывая под руками упрямую тяжесть, чувствуя ее и спиной, ибо тягач его тянул не шуточный груз. Нет, это была не езда, это была работа в упряжке, в одной с теми сотнями лошадиных сил, которые сотрясали машину и самое степь.

Во сне Саша в эту степь и вернулся. Он снова сидел в своем тягаче, снова работал, спиной ощущая грозную ракету. Ее надо было холить и лелеять, у нее было ласковое женское имя, расчет ее звал «Манечкой». Ох и тяжеленька ж была эта «Манечка»! С такой не потанцуешь. Не ты ее крутишь, а она тебя. Был у Саши случай на танцах, там же, в армии. Досталась ему в партнерши девушка, ростом с него, а весом вдвое. Ну, закружились, начали вальс. И тут почувствовал Саша, что не он ведет, а его ведут, да еще и с руки на руку перекладывают. Вот так вот и с «Манечкой». Пока прямо — хорошо, а как начнет дорога крутить, так и спину и плечи разом заломит.

Приснилось, он снова в степи, снова в работе, и ломит спину. Приснилось, что стоит старший лейтенант с хронометром в руке и ждет его с «Манечкой», через три минуты ждет, а Саше еще тянуть и тянуть. Не поспеть, пожалуй. Но нельзя не поспеть. С неделю назад ему гвардейский значок вручили. Нельзя не поспеть. Жарко в кабине, душно в степи, взмокла гимнастерка, весь взмок. Этот сон был из частых. Пока не втянулся, чуть не каждую ночь его навещал. А потом отстал. И вдруг вот пожаловал.

Саша просыпался, вспоминал, что он не в армии, что он дома, вспоминал, что назавтра ему «Жигули» получать, — счастье-то какое! — и засыпал, чтобы снова оказаться в степи, снова взмокнуть от трудной работы. Что за напасть такая? Он уже давно был мастером своего дела, он уже давно приноровился к своей «Манечке», не позволяя ей перекладывать себя с руки на руку, сам крутить ее научился, а тут он опять становился новичком. Саша просыпался, разминал плечи. Ночь его истомила, будто он не к радости шел, не к счастливому утру.

Но вот оно — утро.

Вскочил, как в армии, с рассветом. Кинулся на зарядку. Куда? Во двор в трусах не выбежишь. Пришлось делать зарядку в комнате, где было ему тесно. Зарядка-то вбирала в себя комплекс мастера спорта. Тут так себя кидать надо, что пятнадцати квадратных метров уж никак не хватит. И к турнику руки тянулись. Да где тут турник? Перескочить бы через «козла» раз-другой. Да где тут «козел»? Пришлось изобретать трудности, подтягиваясь на дверной перекладине, прыгая через три рядом поставленные стула.

Пока подтягивался и прыгал, Саша хорошенько рассмотрел свою комнату. Ее надо было переделывать. Всю. Он ушел в армию еще школьником, ну, не школьником, он школу уже окончил, но все-таки от нее еще не остыл. И все в комнате у него было от детства, от мальчишества, от школяра, что там ни говори. Даже стол письменный был чем-то схож с партой и вот даже хранил ножевые шрамы, следы от пролитых чернил. И книги на полках были лишь дороги как память. Полно было детских книжек, с картинками. Саша взял наудачу с полки одну, другую, полистал, усмехаясь. Прощайте, други дорогие! Да, все надо было менять. И эти обои с романтическими корабликами, несшимися куда-то на всех парусах, — и их тоже. Он ныне взрослый. Он отслужил. Он вот разъездным фотографом становится. А там, глядишь, фотокорреспондентом. Он нынче за машиной за собственной в магазин отправится…

В нем вспыхнула радость. Солнце светило, сны позабывались — осталась одна радость. И что бы он дальше ни делал, о чем бы ни думал, а радость эта, а мысль эта, что уже скоро, теперь совсем скоро сядет он за руль легкой, угодливо-послушной, почти прозрачной — вот обзор-то! — машины, сядет и тронется в путь, сперва медленно, потом все быстрей, быстрей, — мысль эта оставалась все время при нем. Это и была радость.

Ну, а комнату он переоборудует. Во-первых, другой стол. Он должен быть большим и широким, как у дяди. И журнальный столик нужен. И надо будет раздобыть все эти с глянцевыми обложками журналы. Как у дяди. У него и попросит, у него их с избытком. Это для начала. А потом сам станет собирать. И надо, чтобы на стенах висели его собственные фотоработы. Ведь он и мальчишкой еще умел снимать, у него еще когда завелся аппарат, подаренный отцом. Правда, совсем скромный аппаратик, не чета тем, какие вручил ему вчера дядя, но и этим стареньким «Фэдом» он, помнится, делал удачные снимки. Дядя хвалил. Надо будет раскопать эти снимки и лучшие — на стены. А дальше еще и еще пойдут снимки, будет из чего выбрать. Ведь дядя не сразу свои пейзажи сработал, он их годы собирал и отбирал. Годы… Это что-то уж очень далеко — годы. Бог с ними, с годами. Ему сегодня «Жигули» получать! Сегодня! Вот радость!

Он делал зарядку, а «Жигули» были рядом. Он брился, а они плыли перед глазами, радужно посвечивая полированными боками. Какого цвета брать машину? Белого? Серого? Красного? Солнце светило, радость пылала в нем, и, как красный конь, зажил в глазах красный, стремительный автомобильчик.

Дядя зашел за ним.

— Ты готов? — Александр Александрович встал в раскрытой двери, которую Саша распахнул, чтобы можно было подтягиваться.

— Готов! — Саша был в одних трусах, он еще с зарядкой не покончил. Но он знал цену этому слову: «Готов!» В армии приучают жить по секундам. И он так рванул, столь стремительно начав одеваться, что и впрямь оказался готовым, словно поднятый боевой тревогой. Но то не боевая тревога была, то была боевая радость.

— Едем?! За машиной?! — Он встал рядом с дядей.

Александр Александрович даже растерялся от этого вихря. Ведь только что парень был в трусах и вдруг оказался застегнутым и затянутым гвардии сержантом, едва удерживающимся от броска вперед.

— Форма-то зачем? — спросил Александр Александрович, любуясь парнем и жалея, что эту форму ему больше не носить. — Ты теперь штатский.

— Никак не влезу в старые штаны, — сказал Саша. — Подрос, что ли? Или штаны усохли?