Лазарь Карелин – Стажер (страница 64)

Он знал Ксюшу давно. Не всегда была такой. Он помнил ее азартной, но и расчетливой, и с ясной всегда головой. Маленькая женщина с мужской хваткой. Пробивная, острая на язык, неунывающая.

Уже не вспомнить, как они познакомились, как стали партнерами. Рыбак рыбака… Ее ничему не надо было учить. Кто-то ее уже до него обучил. А может, и не было никакого учителя, если не считать за учителя саму жизнь. Человек сам выучивается тому, к чему у него лежит душа. А вот почему у одного к одному лежит душа, а у другого к другому, вот это — загадка.

Они стали партнерами, и даже близость у них возникла, что-то вроде романа. Именно что вроде. Такие романы лучше всего. Между делом, от скуки, так сказать, по-свойски. Такие романы ничем не грозят при завершении. Ни упреков никаких, ни слез, ни вражды. Напротив, только больше доверия друг другу, а доверие в их делах важнее всего. Они остались друзьями. Он умел сохранять дружеские отношения с женщинами, с которыми был близок, но с которыми развела жизнь. Он гордился этим своим умением. Он умел ладить с людьми. Это был драгоценный дар в нем. Жизнь показала, что нет цены такому дару. Он любил помогать людям, ну, просто любил помогать людям. Никто не скажет, что это не так. Скольких он вытащил! И устраивал на работу, и помогал советом, помогал деньгами. По всему городу, по всей Москве рассыпаны его приятели и приятельницы, так сказать, крестники и крестницы. По стране по всей рассыпаны. Он помогал, но, конечно, и ему помогали. Долг платежом красен. Он на том стоял и стоит.

Кажется, — давно было, запамятовал — и с Ксюшей он познакомился, выручив ее из какой-то истории. Что за история? Забыл. Столько их было, столько еще их будет — этих неприятных историй. Без них, увы, не прожить. Но важно первее всего не терять головы, не пугаться, избави бог, не впадать в панику. При любых ситуациях! Он на том стоял и стоит.

Ксюша все твердила: «За что? За что?» И пугалась, доискиваясь ответа. Могли и за то, могли и за другое, могли и за многое прочее. Ее все пугало. Прикидывала и пугалась. Вспоминала и пугалась. Он утешал ее, успокаивал:

— Если бы это им было ведомо, так тебя бы не по собственному желанию проводили б, а отвели бы за решеточку.

Он утешал, но на душе кошки скребли. И надо было что-то делать. Верно, а за что ее вдруг попросили с работы?

Он катал ее по городу и потихоньку, исподволь выспрашивал:

— Может, засекли, Ксюша, что ты попивать стала сверх меры? Кстати, чего ты так навалилась на спиртное? С какой беды?

— Мое дело! Нет, за пьянку бы пожурили, воспитывать бы стали. Нет, не за это. Остановился бы, дал бы глотнуть. Что ты меня все катаешь? Я и без тебя целыми днями катаюсь. Посмотрите направо! Посмотрите налево! Господи, с этим все, теперь с этим все! Но — почему, за что?! Что им стало известно?!

— Ты господа спрашиваешь? Он не ответит. Он, как известно, молчалив.

— Молчит, молчит, а потом как стукнет! Да, нагрешила!

— Что верно, то верно. Забавные я тут недавно пленочки проявил. И опасные.

— Знаю. Светка рассказывала. Передавала твою лекцию о нравственности. Скажи, почему ты подсунул своего племянника ей?

— Я не подсовывал. Свобода выбора.

— Подсунул, подсунул. А я бы его лучше пожалела.

— Его не требуется жалеть.

— Ну, полюбила бы.

— Способна еще?

Вот тут он обидел ее, а не надо было ее обижать. Он ли не знал, что нельзя обижать подвыпивших женщин, да еще близких к истерике. Обидел, сорвались слова. И получил в ответ все, что в ней накипело.

Оказывается, это он погубил ее. Ну, конечно, конечно, а кто же еще? Оказывается, он и душу ей растлил, не говоря уж о теле. Само собой. Само собой. Оказывается, нет хуже его на свете человека. Подлей. Коварней. Неумолимей. Ну, ну. Ну, ну. Оказывается, ее и увольняют потому, что он, именно он, запутал ее в своих грязных делишках. «Купи!» — «Продай!», «Купи!» — «Продай!» Это все он! Да, а вот это вот уже и совсем не тот разговор.

— Стоп, Ксюша, стоп — сказал Александр Александрович. — Заболталась. Вижу, что выпила, но и выпившим я не все прощаю. Может, побежишь выдавать меня? Может, подбросить тебя на Петровку? Учти, тебя это не выручит. Поздно спохватилась. И у предательства есть свой срок, после которого оно бесполезно.

Она протрезвела. Сразу как-то. От этого крика, вырвавшегося из нее? Трезвеют же люди, когда их стошнит. Она протрезвела, сжалась, поникла.

— Отвези меня домой, — сказала она. — Приму целую горсть снотворного и завалюсь спать. Эх, не проснуться бы!..

Он отвез ее домой, помог выбраться из машины, но провожать до дверей не стал. Дотащится.

Может, зря не проводил? Может, надо было и спать ее уложить? Может, сказочку какую-нибудь в ушко нашептать надо было? Женщин, когда им так худо, нельзя бросать одних. Но и ему было не шибко хорошо. Опять боль вступила в шею, в плечи. Тупая какая-то и сковывающая боль. Стенокардия все-таки? А что означает эта стенокардия? Сужение сосудов? Какие-то там в них наслоения, когда крови хода нет? Надо будет показаться врачу.

Он смотрел, как брела Ксюша к подъезду, — какой-то сутулый мальчик, — и уже не думал о ней, а думал о себе. Вдруг захотелось ему оглянуться. Это еще что?! Он не оглянулся, не поддался этому приказу в себе, но все же шеей подвигал, чтобы отпустила боль. И вышло, что оглянулся. И совершенно напрасно, разумеется. Тот участок улицы, который окинул он взглядом, был мирен и бестревожен. Он яростно обозлился на себя. За эти шеевращения озлился. За эту панику, которой начал поддаваться. Он кинулся к будке телефонного автомата, яростно завертел диском.

— К чертям! К чертям! — Он принялся кричать в трубку, еще не дождавшись отклика. — Надо же! Извертелся! Света, ты? Нет, это я не тебе. Себе. Слушай, давай повидаемся. Есть разговор. Где? А на людях, на людях! Нам прятаться нечего! Как ты насчет кафе на Арбате? Вот и хорошо, что полно знакомых. Нам прятаться нечего! Вот что, в целях экономии времени хватай такси и кати туда. И я своим ходом. Встретимся в вестибюле. Что за спешка? Да просто соскучился. Просто хочу посидеть со спокойным, разумным человеком. Денек выдался, скажу я тебе…

Они сидели за столиком, где главным была красная груда раков.

Они сидели у окна. Уже вечер начался, но еще светло было на улице, которая совсем близко подходила к окну, как бы заглядывала в окно, спрашивая: «Что там у вас?» Улица была тиха, это старая была улица, из тех, что ручейками стекают к Арбатской площади. Тихий был ручеек. И Александр Александрович все больше посматривал в окно, в тишину, спиной сев к ресторанному многолюдью.

Но его окликали, приветствовали, его тут действительно знали многие. И он всем откликался, всем улыбался. Превесело. Но и так еще, чтобы не вступать в разговор, ибо он был с дамой, а посему, друзья, уж вы извините, но все внимание прежде всего даме.

Светлана села лицом к залу. Ее улица не занимала, ее этот развеселый тут народ занимал, но еще больше ее спутник, Сан Саныч, который явно решил гульнуть, даже показывал, что гуляет. С чего бы это? С какой радости?

— А ведь по-заученному смотришь, — сказала она. — Весел не весел, а глазами постреливай, а улыбайся. Так, Сан Саныч?

— Так, Светик, так. И тебя к тому же призываю. Приунывших топчут.

— Повторяешься, дружок. Вся твоя философия мне ведома.

— Потому и ведома, что повторять не устаю.

— Что там — за окном? Тишина, да? Старые домики с мезонинчиками? Что, Сан Саныч, устал?

— Догадливая. Потому и люблю, что догадливая. Да, пожалуй, притомился. Не устал, а притомился. Пройдет.

— А я устала. И не проходит.

— Тебе ли жаловаться? И молода и хороша. И любовь совсем молодая. Наладилось у вас?

— По-всякому… Похоже, он тяготится мной.

— Быть не может! Или он не Трофимов?

— Не шути, все гораздо серьезнее. Понимаешь, его тяготит, что был ты, что были другие, что возможны рецидивы. Он угнетен этим. Он у нас со странностями, Сан Саныч. Ему важно, чтобы была верность. Представляешь? Какую-то вот подавай ему верность. А где ее взять? Может быть, в «Березке» сумеем раздобыть на бесполосные сертификаты? Раздобудем, как думаешь?

— Не уверен. Но и ты хороша. Тот вечерочек и не мальчишку мог бы ударить. Или никак уж нельзя без баловства?

— Сан Саныч, о каком баловстве толкуешь? Этот, другой ли, какая разница.

— Жги с двух концов, гуляй, пока гуляется? Такая установочка?

— Такая. Во всем мире такая.

— У нас жизнь на особицу, Светлана.

— О, поборник нашей жизни?! Браво, браво!

— Не поборник, а пленник. И надо приспосабливаться, так приспосабливаться, чтобы плен был не особенно в тягость.

— Опять сентенции?

— Это правила игры, Светик. Ты их и сама знаешь.

— Я устала играть. И почему я пленница? Чья? Зачем?

— Ну вот, хотел провести вечер со спокойным, разумным человеком. С милой женщиной, в которую и по сей день влюблен. Ну вот… Слушай-ка, займемся-ка лучше раками. И выпьем.

— Ты на машине.

— И выпьем! — Александр Александрович схватил графин с водкой, собрался было налить себе в рюмку, но раздумал и налил в бокал. — К чертям! К чертям! Надоело все время помнить, чего тебе можно, чего нельзя! Пьем! — Он одним духом осушил бокал, с хрустом, зло разломил рака, с хрустом впился зубами в клешню.

— Сан Саныч, что случилось? — пугаясь, шепотом спросила Светлана.