Лазарь Карелин – Стажер (страница 40)

В той мути, в которой пребывал он сейчас, ясность не просматривалась. Саша отдернул руку от аппарата — муть та прихлынула к глазам. И он, чтобы полегче ему стало, чтобы глаза от Светланы спрятать, запрокинул голову и стал пить коньяк. Он пил долго, он тянул с этим, побаиваясь опустить глаза, из которых — он теперь не был в них уверен — могли выкатиться слезы. Хуже бы ничего и придумать нельзя. И он пил, пил, тянул с этим, запрокинув голову. И не слышал коньяка в себе, его ожога, вслушиваясь лишь в ток той обиды, которая опять подобралась к глазам. Он ждал, когда разожмется у горла, отхлынет от глаз. А Светлана заговорила тем временем:

— Вот ты спросил, про что эти старухи говорят, хотя мог бы, и сам понять, учил же ты в школе английский. Не понял. Отдельные слова ты, может, и понимаешь, а фразы тебе не даются. Так и в жизни, Саша, так и в жизни. Ты в ней еще ученичок совсем.

О чем она? Не вздумала ли ему лекцию прочесть? И даже голос у нее какой-то лекторский, текучий. Надо поглядеть на нее. Лицо у нее сделано, голос и прикинуться может, ну а глаза? Саша почувствовал, как коньяк начинает помогать ему, как слизывает горячим язычком обиду, почувствовал, что успокаивается. Теперь можно и взглянуть на Светлану, прямо и близко, в упор. Он так и сделал: поглядел, смело прищурившись. Что ж, она даже распахнула ресницы сколько могла — на, смотри. Она верила в свою правоту, в свое знание жизни, той самой, в которой чего только не бывает.

— Пожуй, заешь коньяк, — сказала она и протянула ему тарелку с бутербродами, не смаргивая, не отводя глаз. — Смотри и жуй. Прожигай меня взглядом, испепеляй, но и поешь все-таки. Подсушила тебя ночка. А ведь и я могу спросить у тебя, миленький, что там у вас было с моей подружкой Ксюшей. Не спрошу, не бойся. Жизнь тому и учит, чтобы друг дружке лишних вопросов не задавать. А ты пока спрашивай, взыскивай, разглядывай. Учись пока.

Он разглядывал. Да, она смело держалась, смел и даже насмешлив был ее голос. Но ему показалось, что глаза у нее все же обеспокоены, что не случайно похаживают они от уголка к уголку под ресницами, что им хмуро сейчас. Ему показалось, что она говорит ему не совсем то, что думает.

— Все, сеанс окончен? — спросила Светлана, отодвигаясь от него, как отодвигаются от яркой лампы, чтобы дать отдых лицу.

— Окончен. — Он тоже устал и тоже отодвинулся, взял с тарелки бутерброд с колбасой, его любимой, твердой, припахивающей дымком, и начал жевать. И как только он начал жевать, две зубастые старухи, неотрывно глядевшие на них, как по команде, отвернулись, поставили на столик свои чашечки и зашагали прочь, скрипя то ли подметками, то ли суставами. Старухам стало неинтересно, как только он зажевал. Ничего между этими русскими не произошло, искра не вспыхнула. А как похоже было, что что-то случится, что-то взорвется.

— Сашенька! — вдруг позвала его добро Светлана. — Ты прости меня, прости.

Вот когда надо было смотреть на нее!

— Пойми, ты свалился как снег на голову. Кто-то же был у меня до тебя — ты это можешь понять? Сразу все не обрубишь… Пойми, я должна была… И с ним — все, все! Теперь уже окончательно — все!

Нет, сейчас Светлана не притворялась, не пряталась за свой грим. Ей было тоскливо, больно ей было. Саша пожалел ее. Всё забылось, и пришла жалость.

И вот когда опять надо было смотреть на Светлану!

Она эту жалость почувствовала и оскорбилась. У нее злыми стали глаза, злыми стали губы.

— Погоди, и ты запутаешься! — Злым стал у нее и голос. — Погоди, погоди, и ты будешь, как твой великолепный дядюшка, петлять и изворачиваться!

Так вот она еще какой бывает!

— Хватит меня рассматривать! Что ты все таращишься?! О, господи, подбросили мне младенца! Ну, да, да, да, шлепнулся, расшиб коленки! Надо же, и слезы в глазах! Вот так Трофимов-второй! Вот так наследничек! Знаешь хоть, кому ты наследуешь?!

— Кому?

— Сашенька, ты ведь неглупый парень.

— Ты о чем?

— Ладно, забудем. — Светлана опять поменялась, как опомнилась. — Саша, миленький, ну давай забудем про вчерашнее. А? — Она и печалилась и улыбалась. Она взяла его за руку. — Пошли, мои туристы выползли. Галиночка, спасибо тебе. — Она протянула буфетчице деньги, сказала дружески: — Слышь, не влюбляйся в молодых парней! Трудно с ними!

— А и мы с тобой не старые! — Буфетчица подбоченилась, расцвела улыбкой. — Ты с ним поласковее, Светлана, поласковее! Мужики до старости дети! А этот…

Опять вела она его за руку через весь холл, и ей нравилось вести его, как маленького, ей нравилось, что на них смотрят. Но для Саши этот проход был мукой. Только и радовало, что все ближе дверь, которая выпустит его на волю. Зря он примчался сюда. Зря этот разговор затеял. Все зря! Все кончилось, и все наново начиналось. Но наново — как? Он про это не знал. Про это не думалось. Ни о чем сейчас не думалось, вернее, не додумывалось. Только про дверь додумывалось, подсчитывались до нее шаги.

И уже тянулись к Светлане со всех сторон ее иностранцы, улыбчиво-зубастые, нарядные, радостно возбужденные и какие-то без возраста, что женщины, что мужчины. У них был праздник на душе, для праздника они сюда и прилетели-прикатили, чтобы длить этот праздник, и собирались сейчас в древний Успенский собор. Соприсутствие бога, вишь, им понадобилось для праздника.

Саша толкнул дверь, втолкнул себя в дверь, но она медленно подалась, усмиряя его, обезволивая.

— Не исчезай, — сказала Светлана. Дверь начала закрываться, и Светлана заторопилась, перешла на скороговорку: — Мы помирились, так ведь? Миленький, это и есть селявишка! Простим друг дружке! Слышишь? — Дверь затворилась. — Звони, я буду ждать! — крикнула Светлана через стекло, и повернулась, и пошла к своим иностранцам, к своим туристам, с радостной поспешностью переключаясь на них.

Александр Александрович неизменно приходил в хорошее настроение, когда в ателье появлялся Саша. Вот тут и начиналась у них работа под веселый разговор. У старшего все начинало ладиться, а от младшего, собственно, работа и не требовалась. Александру Александровичу не важно было, что Саша делал и как. Важно было, что он рядом, что голос его звучит, что тесно становится в ателье от его сильных плеч. Старший не уставал подмечать в младшем трофимовские черточки, выискивал их, придумывал даже, себя, себя отыскивал в парне, молодость свою. Появлялся Саша, и с ним появлялись еще двое: тот, кем смолоду был, и тот, кем быть еще сможешь. Не сам, а в нем. Юность твоя входила, и надежда твоя входила. Вот когда начал понимать Александр Александрович смысл отцовства и радость отцовства. Всю жизнь страшился семьи, свободу берег, для себя жил, думал, что умный, а вышло, что сглупил, капитально сглупил. Спасибо, что племянник на старости лет выискался. Спасибо, что парень что надо. Не сын, так хоть племянник, родная все ж таки кровь. Спасибо, спасибо. Спас бог!

Еще только ставил свой красный автомобильчик на противоположной стороне улицы Саша, еще только, выбравшись из машины, разминался, потягивался, оглядывался по сторонам, где гудело все, сотрясалось и возносилось, а уже хорошее настроение приходило к Александру Александровичу, сменяя любое прочее, пусть даже самое хмурое. И он, встав в окне, глядел неотрывно, бросив все дела, как идет Саша через улицу, статный, самоуверенный, неспешный в походочке. Любо было смотреть на парня.

Вот он — Сашуня! Припарковался, с ходу въехав в арку уже покинутого жильцами дома, рывком тормознув. Что это с ним? Дверцей хлопнул, как хлыстом коня по ребрам огрел. Любимого коня. И зашагал стремительно, но шатко как-то. Что это с ним?

Александр Александрович приник к окну. Пыль на стекле мешала ему вглядеться в Сашу, он был не в фокусе. Но одно было ясно, что он был и не в духе. Нынче опять дома не ночевал. Что ж, все как задумано. Что ж, проходит парень свои университеты у женщины. И у какой женщины! Ладно, чего там, для него не жаль. Не жаль, а? Ну, если и жаль, так самую малость, без чего — без сожаления этого — ничто ценное и не дарится. Но что с парнем? Идет, как слепой. Машины прут, самосвал, хрипя, на задние колеса сел, а он и не глянул. И когда шофер на него заорал — и тогда не глянул. Так задумался? С чего бы?

Но вот звякнул всполошно старый колокольчик, и Саша переступил порог. Теперь он был в фокусе. И теперь, посмотрев на него, Александр Александрович встревожился. Уж лица-то он читать умел. Он смятение прочел на Сашином лице, обиду прочел, затаенность, даже злость, которые были чужды Саше. Все это молодыми шрамами, ну царапинами, обозначилось на лице. Казалось, эти шрамы и царапины еще кровоточат. Потом они заживут, вскоре они заживут, затянутся, но и останутся. Так приходит возмужание? Так метит жизнь вехи своего опыта? Не слишком ли много шрамов за одну ночь?

— Ты от Светланы? — напрямик спросил Александр Александрович.

— От Светланы, — напрямик ответил Саша.

— Что-нибудь случилось? Повздорили?

Саша замкнулся. Тот шрам, который пометил на его лице замкнутость, явственней обозначился. Ну, пусть не шрам, пусть тень только от напрягшихся губ, но не было ведь этой тени еще вчера. Не выспался, выпил, не выбрит вот — тень от этого? Может быть, может быть. А молчит почему?