Лазарь Карелин – Стажер (страница 42)

Надо было всю жизнь потом менять — и это смог. Притихнуть надо было, даже в росте убавиться — и это смог.

Но не для того, чтобы прозябать, чтобы дотянуть кое-как до гробовой доски, не для этого. А для того, чтобы и дальше жить, вот именно — жить, а не прозябать.

Можно, оказывается, и скромнейшему фотографу с Домниковки урвать свой кусок от жизни.

Живут, живут, оказывается, и неприметные людишки. Мы, тихие-то, уже на земле, нам уже падать некуда, нам уже больно не будет. Было, да прошло. Отболело! А так ли?

Он шел по площади, в нарядной этой толпе, на купола эти золотые поглядывая, а боль былая в нем ворошилась, оживала. И проклятые те мысли лезли в голову. Что, если бы он так поступил тогда, а не так бы?.. Что, если бы жадность свою поубавил, не повез бы сразу через границу столько добра?.. Что, если бы не понадеялся на имя, а остерегся б?.. Проклятые мысли! Много раз гнал их от себя, изгнал, казалось, а они опять с ним.

А тут празднично было, солнечно, радостно. Сюда народ стекался, чтобы повеселиться. Возле хмурых этих стен, столько знавших, нынче нескончаемый длился карнавал. Со всего мира здесь были ряженые. «Маска, а я вас знаю!» Он действительно многих тут знал. Путешествуете? Что же, есть прок от этих путешественников. Иные из них, путешествуя, еще и коммерцией пытаются заняться. Кто маленькой, а кто и большой. Не все, конечно, но некоторые желают и от путешествия иметь доход: продают всякие там пестрые тряпки. А с выручки можно и купить что-то в этой России, такую вещь купить, которая здесь в меньшей цене, чем за границей. Коммерция, одним словом. По сути, вполне невинное дело, житейское, привычное. Говорят, правда, что здесь, в России, косо смотрят на подобный бизнес, даже осуждают его. Хорошо, тогда назовем этот бизнес игрой, а игра всегда связана с риском. Но в игре нужны партнеры, нет игры без партнера…

Он действовал осторожно, не сам, через других. Он не зарывался и другим не давал. Он то притихал, когда время строжало, то смелел, когда время добрело. Сейчас — а он своему чутью привык верить — снова начинал повевать добрый ветер. Вон их сколько понаехало со всего мира. Никогда еще не было такого многоязычья в Москве. Никогда еще так широко Москва не торговала. Никогда еще не затевалось столько общих проектов с другими странами. Чего там, доброе, доброе время!

Но где эта негодница Светлана? Все еще в Успенском? Он был страшно зол на нее. Он сперва глазам не поверил, когда глянул, проявив и промыв, на пленки, которые вручил ему Саша. Ничего не скажешь, повеселились! Ах, насмотрелись западных фильмиков? Вон что! Поначитались журнальчиков?.

Торопясь, чтобы застать Светлану, чтобы в нос ей ткнуть фотографиями, Александр Александрович прямо по мокрым пленкам отшлепал позитивы, скатал их в трубочку и помчался в Успенский собор, где будто в насмешку, будто замаливая ночные грехи, пребывала эта бесстыжая греховодница. И, наверное, была там — сама кротость, сама добродетель. Александр Александрович представил, как скользит она неслышными шагами мимо гробниц митрополитов, как, замерев, молитвенно сомкнув ладони, стоит перед святыми ликами, очи опустив долу. О, умеет прикидываться! Даже верить начинает в прикиды свои! Актриса!

Светлана еще была в Успенском соборе. Он угадал: она была в молитвенном настроении. Нет, ладони она не свела, очи долу не опустила, но она отрешенной казалась, отгородившейся от обступивших ее туристов, которым она переводила заученную скороговорку девушки-экскурсовода.

А та подгоняла свои слова, торопясь к выходу, выкладывала перед иностранцами самые впечатляющие, как ей казалось, сведения:

— В дни нашествия французских войск на Москву в 1812 году этот собор подвергся большому опустошению…

Светлана повторила эти слова по-английски. Она не торопилась, ее не тянуло к выходу, она переводила, отрешаясь от слов, думая о своем. Вот вдруг рукой коснулась древнего оклада иконы, повела задумчиво ладонью, подаваясь вперед, будто вступила в тот мир.

— В соборе наполеоновские солдаты устроили конюшню с коновязями! — Девушка-экскурсовод привычно округлила глаза и стала — того не ведая! — похожа на иконописного отрока, большеглазого, кудрявого и в латах.

Александр Александрович, войдя в собор, от дверей не отошел, ожидая, что Светлана поглядит на дверь, встретится с ним глазами. Ждал и посматривал, наблюдал. Он умел смотреть, подмечать, профессия обучила. Он все время стыки искал. Стыки эти и рождали мысль в фотографии. Вот мысль: девушка из сегодня и юный послушник на иконе четырнадцатого столетия, писанный с какого-нибудь паренька той поры, — похожи, а ведь похожи. И сходство это не только внешнее, угадывается сходство характеров. И она — мотылек, и тот был мотыльком, жил минуткою — тогдашней, четырнадцатого столетия. Смешлив был, проказлив, так и рвется из своего угла. И девица эта рвется. Ей тут наскучило, коленки замерзли, а за дверью вон яркое солнце и синее небо.

— Наполеоновские солдаты, — говорила девушка, — похитили из церковных ценностей триста двадцать пять пудов серебра и восемнадцать пудов золота. Покидая Москву, Наполеон пытался взорвать этот уникальный памятник русской архитектуры. Но врагу не удалось осуществить свой мерзкий план.

Светлана начала переводить. Когда она добралась до цифр, то они конечно же возымели действие. О, столь много серебра, столь много золота! Пуд — это сколько? Светлана перевела, а деловые люди из ее группы, как по команде, завели глаза к сводам и принялись подсчитывать.

Это сколько же килограммов? Сколько же унций? О, много! Бог ты мой, как они были похожи ликами своими, эти подсчитывающие, на святых, которыми были расписаны колонны у Царского места! И у тех тоже были заведены глаза. Молились? А те, что подсчитывали, не молились? И в одежде большой разницы между ними не было. На одних холщовые рубахи, на других а ля холщовые. Вот разве нимбов нынешние не носили, не придумали еще парижские модельеры, как крепить нимбы к головам.

Светлана наконец обратила глаза к входу, и их взгляды встретились. Александр Александрович и тут успел приметить стык в ее настроении, выход ее рывком из святости сих мест в греховную действительность. У нее лицо дрогнуло, глаза погасли, когда она его увидела. Ну, ну, это и хорошо, что испугалась. Чувствует, что нашкодила. Он кивком подозвал ее к себе. Она подошла, все еще двигаясь отрешенно, плавно, хотя и проснулась.

— Зачем? — спросила она.

— Есть разговор. — Он брезгливо сморщился на растекавшееся пятно вокруг кармана куртки, откуда торчали мокрые фотографии. — Тебя подменить кто-нибудь может?

— Да, тут где-то Ксюша бродит.

— Ох, эта Ксюша! — Он хмыкнул. — Вот пусть подменит. У вас, гляжу, все на пару. — Александр Александрович вышел из собора, на ступеньках оглянулся: — Буду ждать тебя возле входа в кафе «Националь». Наш разговор не для стен святых…

— Так зачем, спрашиваешь, явился?

— Мне все равно. Тебе виднее.

— Виднее. Надо узнать, что за народ на этих фотографиях. Кто известен, а кто и нет. Ну-ка, глянь, проконсультируй.

— Ах вот что?! Мальчик, оказывается, и шага без дядюшки не может сделать? Он, что же, и рассказывает тебе все?

— Ты гляди, гляди. Это кто рядом с тобой? Нет, мальчик ничего мне не рассказывает. Но он не умеет проявлять. Так кто же рядом с тобой? Никак что-то не припомню.

— Слушай, эти фотографии не для чужих глаз.

— Верно. Вот потому я и здесь. Что за люди? С кем это вы так расшалились с Ксюшей?

— Люди как люди. Не хуже нас.

— Плевать мне на то, как ты их оцениваешь! Мне надо знать, что это за люди! Вот этот! Этот! Вот эта дамочка! Три человека, которых я не знаю! В твоем доме! И Сашка тут же! Сейчас-то хоть поняла?

— Не кричи, на нас обращают внимание. Давно уже думаю, что творю. Да толку что? Творю! А люди эти, Сан Саныч, такие же, как и ты, как и мы с Ксюшей. Помнишь, когда мы знакомились, ты отрекомендовался мне предприимчивым человеком, забросившим под лавку свои дипломы и звания. Ты шутил, разумеется, но ты и не шутил, разумеется. Вот и они такие. Тоже предприимчивые и тоже что-то там забросили под лавку.

— У тебя с ними дела?

— Так, по мелочи. Где что достать. У меня с тобой дела.

— Не кричи, на нас смотрят.

— Разве я кричу? Слушай, отдай мне эти фотографии или порви их.

— Ну, отдам, ну, порву. У меня же пленки остались.

— Верно, верно, я и не подумала.

— Не подумала. Ладно я, а эти люди? А что, если бы кто-нибудь из них унес пленочку? А что, если со своим там был аппаратом? Нынче снимать умеют все. Кстати, кто снимал Сашу?

— Не помню.

— Кто его так напоил? Ты, что ли?

— Сам. Он кинулся, как с обрыва.

— Остановила бы.

— А зачем? Меня кто-нибудь останавливал?

— Ты все еще зла на меня?.. Не можешь простить?..

— Ох, Сан Саныч, о чем ты? Все позади. Разве ты не понял, что все позади?

— Не понял.

— Что ж, твое счастье, что ты такой непонятливый. Но ведь ты понятливый. Притворяешься?

— Хватит, пора кончать разговор. Как быть с Сашей? Показывать ему эти фотографии? Он сам не свой после вашей ночки. Что помнит, чего не помнит. Показывать?

— Не знаю… Не нужно, пожалуй… А впрочем, чего его беречь! Он же отдан мне на обучение, верно? Вот и…

— Я не собираюсь готовить из него пьяницу.