Лазарь Карелин – Стажер (страница 4)

Саша смотрел на отца, на незнакомую ему фотографию, и никак не мог сосредоточиться. Он чувствовал, как что-то подбирается к нему, что скоро, совсем скоро захватит его, но он пока не мог сосредоточиться, лишь прислушиваясь к себе, ожидая. И вот все умолкли, и он умолк вместе со всеми. И вдруг подкатились к глазам слезы, встали в глазах. Вот оно! Вот что подбиралось к нему с того самого мгновения, как увидел он отцову плиту. Это были слезы. А он был не приучен к ним, с детства не умел плакать. Даже когда очень больно ему было, когда в кровь зашибал коленки, — он не плакал, а улыбался. Он уж так был изготовлен что ли, что улыбка у него всегда была припасена, на все случаи. И сейчас он остолбенел от этих слез, ставших в глазах, от этой муки, стеснившей сердце. В миг этот, того не ведая, пересек он черту, за которой было детство, юность была, и вступил в иную страну, где придет к нему взрослость. Да она уж и пришла и уже привела к нему с собой все эти взрослые вопросы, на которые не всегда есть ответы. Он уже жил во взрослости, того еще не зная, порядочное уже время жил. А вот теперь он это почувствовал, что как-то иначе пошла жизнь, только сейчас почувствовал, услышав в себе слезы.

Мы взрослеем не постепенно, а вдруг. Копится в нас что-то там такое — годы ли, беды ли, — и вдруг мы взрослеем. И снова копится в нас что-то там такое. И мы снова взрослеем. Умнеем? Не обязательно. Взрослеем.

Минута молчания прошла. Кто-то первый ее нарушил, шевельнулся, вздохнул — и все зашевелились, завздыхали, первые, еще не обязательные молвив слова. Вздохнула вся семья трофимовская, слив воедино эти «Да… Охо-хо… Живем, живем и вот…» Была отдана дань ушедшим, дань друг другу, но, главное, была отдана дань себе, — каждому это нужно было: помолчать, и подумать, и поискать в себе отклик, в душе своей отклик, добрую и участливую тронуть в себе струну. Как звучит? Человек, о том даже и не думая, очень дорожит своей способностью к грусти, к отклику, к сочувствию. И заглядывает в себя, частенько заглядывает, вызнавая, не иссяк ли колодец. Очерстветь душой никому не лестно. И все сейчас были добры к Вере Васильевне, Сашиной матери, позабыв все родственные неудовольствия, упреки, обиды, без которых нет семьи. А уж к Саше — к единственному во всей молодой поросли трофимовской парню, да еще к такому удавшемуся, видному, пригожему, только лишь отслужившему в армии, еще вот форму не снявшему, которая, кстати сказать, всей родне очень льстила, и значки его, военные эти отличия, тоже льстили, — а уж к Саше сейчас все относились просто с любовью. О нем и заговорили, когда снова наладился разговор.

Собственно, разговор этот длился уже давно, еще со дня похорон, когда стали судить да рядить, а куда податься парню, когда кончится срок его службы. Сам он этого не знал, не решил еще. Так тогда ничего и не придумали, лишь добрые друг с дружкой столкнув советы, лишь уразумев, что с Сашей будет непросто. Вот девчонок своих — у второго и третьего брата было по дочке — они пустили по своей стезе: Петр Александрович свою Таню во врачи, поскольку и он и жена были медиками, Сергей Александрович свою Лену в педагоги, поскольку и он и его жена были учителями. Тут все было просто, девочки с охотой и сразу выбрали дорогу родителей и учились нынче в институтах если не шибко хорошо, то вполне сносно. А вот Саша, когда спросили его, не намерен ли он стать геологом, только улыбнулся в ответ обезоруживающе и недоуменно пожал плечами: «Так ведь всё уже до меня нашли».

Сейчас к этому разговору вернулись. Заговорили, чтя старшинство, как бы по цепочке от старшего к младшему. Старшим тут был Александр Александрович. Не только по возрасту. Он из братьев самый представительный был, самый, надо думать, бывалый, хотя если судить по итогам, если вспомнить его жалкую фотографию на Домниковке, то опытного хирурга Петра и директора школы Сергея он уж никак не мог подмять своим старшинством. Но в семьях все складывается по особым законам, не всегда понятным, если глянуть со стороны. И авторитет в семье слагается и не поймешь даже из чего. Конечно же тут важнее характер, а не должность. Характер у Александра Александровича тянул на старшинство. Да и прошлое его на это тянуло. А в семьях всегда помнят, кто из близких кем был в свой пик удачи.

— Вот и год прошел, как мы без Андрея, — вздохнув, сказал он. — Что с сыном станем делать, с тезкой моим?

Мать Саши хотела молвить слово, но смолчала: не ее черед.

— Не по отцовой, не хочет быть геологом, так можно по моей линии двинуть, — сказал второй брат, Петр Александрович. — Поступит в медицинский, станет, глядишь, хирургом. Я — готов… — Он не стал досказывать, что он готов сделать для племянника, он только руку ему протянул открытой ладонью. Этот дядя у Саши был моложавый, спортивно подобранный, быстрые, точные у него были движения. И когда они улыбнулись друг другу, дядя и племянник, их родство сверкнуло в этой улыбке, трофимовский обозначив бедовый прищур.

— Шесть лет в анатомичке торчать?! — воскликнул Саша и искренне ужаснулся. — Нет, дядя Петя, без меня! А в геологии уже всё нашли. И тоже без меня.

У молодых Трофимовых, двух пригожих, нарядных девиц, как ни были они обучены почтению к старшим, вырвался вздох восхищения. Им их Сашка, этот их объявившийся из армии братец, нравился все больше и больше.

— Могу и я взять шефство, — сказал третий брат, Сергей Александрович, не по-трофимовски узкоплечий, сутуловатый. — Поступит в педагогический, а там… Ты, Саша, литературу-то любишь? Что ты любишь? Упустил я как-то тебя.

Саша глянул на сестричек своих, замерших в ожидании его ответа, понял, что они с ним, что уверовали в него, и ответил по-петушиному:

— Я, дядя Сережа, жизнь люблю! Селявишку эту самую! — Сказал и учуял, что сказал не то, не к месту, и, чтобы простили его, так подкупающе улыбнулся, такую наивную синеву в глазах распахнул, что слишком уж потребительский смысл его слов почти потонул в этой улыбке и синеве.

Все же мать одернула его:

— Саша, забыл, где находишься?!

А Сергей Александрович, морщась, повторил:

— Селявишку… И армия не вытравила?

— Армия не панацея от всех бед, — вступила в разговор жена дяди Сергея, женщина крупная, властноголосая, очень похожая на учительницу, каковой и была. — Спасибо, хоть пить там не дают.

Плененный обожанием сестричек, Саша снова брякнул не то, не к месту:

— Выпивали, доводилось! — И поняв, что опять не то сказал, снова подкупающую пустил в ход улыбку.

«Ну и ну!» — переглянулись его дяди, Петр и Сергей.

«Вот ты какой!» — восхитились сестрички.

«Трудно тебе с ним будет!» — сочувственно глянули на Веру Васильевну женщины.

А Александр Александрович, влюбленно-одобрительно поглядывая на племянника, открывал для себя в каждом его слове, в каждом движении нечто такое, что было дорого сердцу, напоминало о чем-то о давнем, молодом.

— Трофимов, не отнять! — сказал он, итожа свои наблюдения. — А, братья? Смолоду мы все шалопуты.

— Да уж не мальчик, — сказал доктор.

— Армия за плечами, — сказал учитель. — Это школа.

— Школа у него только начинается, Сергей, — сказал Александр Александрович. — Что ни говори, а в армии его за ручку водили. В жизни ручки-то все за спину суют. Сам бреди, сам выбредай. Сумел — на горке. Не сумел — там, под горкой. Разве что родные подмогут.

— Какая-то стародавняя у тебя, брат, философия! — возмутился учитель.

— А я, папа, за! — осмелилась подать голос одна из девиц.

— Что «папа, за»?! — вскинулся Сергей Александрович. Видно, давний это был у них спор.

— Я за то, что говорил дядя Саша.

— Леночка, так я еще ничего не успел сказать.

— Как же?! Вы сказали про горку, и что никто руки не протянет.

— А тебе разве не протягивают? — спросил отец.

— В детстве протягивали. Но не сейчас. Изволь сама, видите ли!

— Ленок, ты что, на экзамене засыпалась? — миролюбиво спросил Саша.

Мил он был, статен, форма ему шла — все так. Им даже можно было гордиться, можно было взять на вечер в институт и потанцевать, слыша, как шепчут кругом: «Это ее брат двоюродный… Какой славный, правда?» Да, он был славный, видный, сила в нем чувствовалась. Хорошо, когда есть такой братишка. Но он еще был явно наивен, еще многого не умел понять в нынешней столичной жизни. Его еще надо было шлифовать и в ум вводить. Все эти мысли сразу вспыхнули в сознании Лены и сразу отразились в ее глазах, когда она глянула на Сашу, раздосадованная его нелепым замечанием. Ну чего влез в разговор, не зная брода? Ведь ее спор с отцом вовсе не пустяшный и не сию минуту родился.

Другая Сашина сестричка, Таня, тоже неодобрительно глянула на него. Вот он что натворил одной-единственной бездумной фразой. Ему бы помолчать хоть теперь, да где там.

— О, да у вас тут сложности, родственнички! — выпалил он. — А я-то вам завидовал, девчата, на своем полигоне. Москвички… — Он отсел от матери, втиснулся между сестрами, продолжая ничего не понимать, обняв их бесцеремонно. — Кинуть бы вам по наряду вне очереди! Узнали б… Избаловались вы тут.

— Саша, Саша! — упрекая, сказала мать и протянула руку к надгробиям.

Да, он все время невпопад и говорил и вел себя. Он это чувствовал, сам себя одергивал, но без пользы. Ему плакать хотелось, а он улыбался до ушей. Ему молчать хотелось, а он нес какую-то чепуху. Кто его подбивал? Кто за язык тянул? Он просто возненавидел себя, эту свою страсть работать на публику. Он вскочил, шагнул к ограде, встал там у дерева, ткнулся лбом в шершавую сырость коры.