Лазарь Карелин – Стажер (страница 31)

— За месяц многое может случиться. А вдруг я уже женился. А вдруг кого-нибудь ограбил.

— Если бы женился, я бы догадалась. Еще в будке бы догадалась. И бросила бы трубку.

— Но заказ…

— Ах да, заказ! — Катя задумалась.

— Не придумала еще?

— А вот и придумала.

— Давай, давай, соври что-нибудь.

— Нет, я не стану врать. Я этот заказ придумала еще в будке. Услышала твой голос, поняла, что ты злишься там на кого-то, поняла, что и думать не думал обо мне, поняла, что зря тебе позвонила, — и вот тут и придумала заказ. Сразу. А то бы я там, в будке, провалилась бы от стыда. Придумала и не провалилась.

— И какой это заказ? — Саша все смотрел, смотрел на Катю, близко придвинувшись к ней, смотрел, как шевелятся ее губы, как рождаются в них слова, дивясь, что сразу угадывается, еще по губам угадывается, что слова ее будут правдивыми. — Знаешь, Катя, все никак не пойму, что ты за человечек.

— Во-первых, не человечек, а человек. Заруби. Я тоже не пойму тебя. Недостатки вижу, а достоинства только предполагаю.

— Какие?

— Не пойму. Тебя проверить бы не мешало. На трудном.

— Так проверь. А трудное уже началось. Думаешь, мне легко смотреть на твои губы и не сметь к ним притронуться?

— Ох, Саша! — Кате пришлось вытянуть руки, чтобы отодвинуть его от себя. — Так заказ… А я здорово придумала. Со страху, от стыда, а здорово. У нас старшая сестра уходит из больницы. Вся ее жизнь прошла там. Понимаешь? Вся жизнь. Она уже давно на пенсии, но работает. А теперь ноги стали отказывать. И у нее никого, кроме больницы, кроме нас.

— А что ты там делаешь — в больнице?

— Я сестра. Так слушай: ты снимешь для нашей тети Насти больницу. Проходную, все корпуса, любимые ее деревья, любимые ее скамеечки, фонтанчик. Нас снимешь. Есть у нее врачи, которых она боготворит. Три собаки у нас при кухне живут. Их тоже. Ну и еще кого-нибудь. У нее есть враг, санитар один. Он и враг и друг, они сто лет знакомы. И его снимешь. И все эти карточки в альбом — вот и подарок. От всех нас, от всех сестер. Здорово придумала? Скажи, что не здорово?

— Вообще-то мысль хорошая. — Ее губы манили его. В них жила такая правда, такая ясность, такая свежесть. — Что за больница?

— О! У нас замечательная больница! На Соколиной горе. Слыхал? Это самая большая в Европе инфекционная больница.

— Инфекционная? Как же я там снимать буду?

— Струсил? — Катя опять уперлась руками ему в грудь. — Ты что же, струсил?

— Я?!.. Но там микробы…

— Темный ты человек! Мы ведь там работаем. И если не совать всюду нос… Нет, ты не только темный, ты еще и эгоист и трус!

— Не бранись! Катька, не бранись! Нашлепаю!

— Да мы заплатим, заплатим! Как это? Ну, сверху. За вредность. — Она смеялась над ним, ее губы смеялись над ним. — Нет, не за вредность, за страх.

— А, ну если заплатите… — Он потянулся к ней, ее губы подманивали. Они дерзки еще были, оказывается.

— Поберегись! — Катя отстранилась, скользнула за дерево. — Я вся в микробах!

— Где наша не пропадала! — Он настиг ее, поймал ее губы.

— Ты плохой… — говорили ему ее губы. — Ты скверный… — Он теперь не видел ее губ, он теперь их слышал, к ним припал, к их правде и свежести. И они отталкивали его, не уступали и даже рассмеялись над ним: — Я пропала, да?..

Катя вырвалась и побежала, сворачивая в одну аллею, в другую. Теперь она всерьез убегала от него, и деревья ее скрыли.

— Катя! Катя! — тщетно звал Саша. Не было нигде Кати. Все ближние аллеи обежал — не было.

По Разгуляю, мимо Елоховского собора лежал туда путь. И где-то после станции метро «Электрозаводская» надо было раз-другой свернуть, следуя автобусным маршрутом, — и вот тогда и должна была открыться глазам та таинственная и даже страшная местность, столь романтически нареченная Соколиной горой. Кстати, почему гора, почему Соколиная? Какой-нибудь из неприметных московских холмиков, щедро названный народом горой? Какая-нибудь загородная усадьба, где у боярина была соколиная охота? И взлетали соколы, срываясь с перчатки охотника, шли круто в синее небо, оглядывали плоскими золотыми глазами златоглавую Москву, а потом падали стрелами-камнями, и только белые перышки долго еще вились в воздухе — все, что осталось от птички-бедолаги. В ту бы пору, живи бы он в те времена, может, и он бы был охотником с соколом на руке. А Светлана кем бы была? Не поймешь про нее, не видится она в тех временах. Саша напрягся, задумался — не видна ему была Светлана в тех временах. Очень уж была она нынешней. Нынешняя — вот она, а тогдашняя — нету. А Катя кем бы была, девчушка эта, к которой он ехал сейчас на ее страшную Соколиную гору? А Катю он сразу увидел в тех временах. Только подумал, сразу и представил. Она и там, и тогда такой же бы и была, как вчера в парке. Так же бы сторожилась поцелуев, так же бы кулачками упиралась парню в грудь, шептала бы так же: «Ты плохой…» А потом выскользнула бы из рук, скрылась бы за деревьями. Ищи девицу, добрый молодец!

А он и ищет. Вот потащился на эту Соколиную гору. Зачем? Снимать для какой-то старушки ее любимые скамеечки, фонтанчик, каких-то там докторов, которых она обожает? Для этого и ехал. И еще надо будет снять трех собак при кухне, — он и для этого ехал. Но еще и для того он ехал, чтобы хоть разок взглянуть на Катю. Очень ему хотелось взглянуть на нее. Он знал: только поглядит, и посветлеет на душе. Это сулилось в ней — эта радость от взгляда на нее. Такая она какая-то. С ней просто. Нет, с ней не просто, совсем не просто, но… И хорошо бы услышать ее голос, какое-нибудь ее словечко. Подумать только, куда занесло девчонку! В инфекционную больницу! Ведь это же опасно. Ей-богу, это опасно! Когда он расспрашивал мать, как к этой больнице проехать, когда сказал, что у него там работа, мать не на шутку встревожилась. Оказывается, ее отец умер в этой больнице. У него был брюшной тиф, и к нему никого из близких не подпускали, даже на территорию больницы не пускали. Вот какая это была больница. Мать всерьез испугалась за него. «Нечего тебе туда ехать! Откажись!»

— Мама, ты темный человек, — сказал ей Саша. — Работают же там люди. И если не совать всюду нос…

Вчера, когда Катя убежала от него, Саша не очень огорчился. Эпизодик. Ну, зачем ему нужна была эта девчонка? У него роман, серьезный роман с женщиной, рядом с которой Катя меркла и исчезала. Саша представил их на миг рядом, и Катя исчезла. А Светлана осталась. Но вместе с Катей куда-то исчезла и ожившая в Саше радость, а вместе с Светланой пришла к нему, вернулась тревога. Да не тревога, а что-то иное, похожее на туман, через который не пробиться и с включенными фарами.

Оттуда же, с пятачка перед воротами в парк, Саша позвонил Светлане. Она была не одна дома, он сразу это понял. Она говорила с ним так, как говорят, когда при разговоре присутствует кто-то третий, И она ни разу не назвала его по имени и была аккуратна в местоимениях: «Ах, это ты?!.. Я ждала твоего звонка несколько раньше… Работа?.. Все мы работаем… Слушай-ка, давай созвонимся завтра… Условились?..» И повесила трубку, даже не дождавшись его ответа. Да, была не одна. Мужчина у нее был? Она ничего ему вчера о себе не рассказала. Сказала только, что живет одна. Живет одна, живет одна, но ведь не все же время одна… Вдруг хлестнуло по глазам подозрение: а что, если у нее сейчас дядя?!

Эта мысль просто катапультировала Сашу из телефонной будки. Он погнал свою машину домой. Дядя был дома. Сам вышел ему навстречу, спросил:

— Уже вернулся? Что за заказ?

— Дядя, что у тебя было со Светланой? — спросил Саша. И подумать не смел, что спросит так прямо, но вот — спросил.

Они стояли в коридоре, у Александра Александровича вскинулись ресницы, он глянул, одни ли они тут. Старые вещи пялились на них сучками и скобами, но то были всего лишь сучки и скобы.

— Все было, Саша. Но — было. Я тебе теперь не помеха. — Александр Александрович положил Саше руку на плечо, повел его в свой кабинет.

— Она любила тебя? — спросил Саша. И сам ответил: — Любила.

— Она сказала?

— Я понял.

— Да забудь ты об этом. Забудь.

— Как? — не понял Саша. — Про что забыть?

— Про меня в ее жизни. — Александр Александрович опять сейчас разглядывал Сашу, любуясь им. Все первосортным было в парне. И эта его ревнивая самолюбивость, и эта прямота в нем. И вот как стоял, выпрямившийся, по-трофимовски прихмурив брови. Думал. Надежный парень. Родная кровь.

— А до тебя? А после?

— Саша, да ты что? — изумился Александр Александрович. Искренне изумился, не наигрывая. — Да есть ли красивая женщина без любовных историй? А ведь Светлана из красивых красивая. Ну, был кто-то, есть кто-то, а теперь — ты будешь. Будешь? Сладилось у вас?

— Как? — не понял Саша. Все звенело в нем от напряжения, от мыслей, а мыслей не было. А если и была, то долбящая какая-то про одно и то же: «Был кто-то… Есть кто-то…»

— Я спрашиваю, сладилось у вас? Ты у нее заночевал?

— У нее.

— Вот про это и спрашиваю, Саша… — Захотелось Александру Александровичу притянуть к себе парня, сказать ему что-то доброе, как сыну сказать. Но не тот миг, не тот разговор. Да и Сашу не сдвинуть было. Он стоял и думал, думал.

— Саша, — сказал Александр Александрович и отвернулся от него, отпуская. — Одно скажу: это и есть жизнь. Иди.

Саша повернулся через левое плечо и шагнул к двери.