Лазарь Карелин – Стажер (страница 23)

В проспект въехали, как в другой город. В Москве много «других городов», ничем не схожих друг с другом. Разве что людьми. Вот этот люд московский и единит, пожалуй, такие разного лика части Москвы, как старые ее улочки где-нибудь у Ильинских ворот, где кривоватый и в гору Хохлов переулок, круто под гору Подкопаевский, где былой монастырь и былые церкви придерживают, кажется, и былое над собой небо в неспешных, кудрявых облаках, — с этой вдруг белостенной и сплошь из окон новой застройкой в Тропареве, скажем, или у Теплого Стана. Тут и небо иное, тут и воздух иной. Другой город. Но нет, люди все те же — московские, столичной заботы, спешки, столичной лукавости и смекалки. И в людях все дело.

И все же в Москве во множестве «других городов» и этот проспект как раз был таким, на особицу, городом.

Въехали, когда уже зажглись здесь огни и вспыхнул, что-то там изображая, рекламный экран во весь торец дома. Этот экран и светящийся, крутящийся глобус над рестораном «Арбат», и эти дома, и вечерние полублики от витрин, от окон, и заморских марок машины, припаркованные у широких тротуаров, и в заморской одежде люди… Туристы? Да нет, все больше свой народ, московский, только заморского обличья. Забавы ради, моды ради.

К вечеру тут становились хозяевами молодые. Или те, кто и не молод, но еще поигрывает в молодые игры. Как некогда Кузнецкий мост, а потом Петровка, а потом улица Горького, ныне этот проспект стал московским променадом. И было не понять, если не вглядеться, свои тут ходят или иностранцы. Не только наряды, но и речь тут звучала заморская. Но если вглядеться, то, конечно, свои тут преобладали. Забавная это была публика. И все-таки, а все-таки и они были москвичами, в том-то и дело, что и они были москвичами, ибо Москва от века знала своих «а ля» и прощала им их ужимки по молодости их лет.

В этот мир вечерний и въехали Саша и Светлана. Окунулись в него, зажили тут. При «Арбате» был бар, туда и направились. Там Светлану знали. Видимо, частенько появлялась там со своими интуристами. Ее знали и ее уважали. Саша сразу это понял и обрадовался этому. Отсвет уважения потянулся и к нему. Среди женщин, молоденьких и не очень, наших и иностранок, она была тут самая красивая. Самая уверенная в себе, лучше всех держалась. Не зазнавалась и не подлаживалась. Была лучше всех одета. Была проще всех одета. Была дороже всех одета. И была она его подругой. Его подругой — это сразу все поняли. И что у них любовь — это сразу все поняли. Еще он не понял, а вокруг уже поняли. Мужчины позавидовали ему. А женщины… а они позавидовали ей. Саша догадался и об этом. Он еще ничего не успел выпить, но уже был пьян. От взглядов этих, от догадок, от воздуха тут.

Светлана не пожелала пить всякие там замысловатые коктейли. Нет, она была проста и естественна, не выламывалась.

— Гриня, — сказала она толстому бармену, похожему на старого японца. — Мне виски. Из той бутылочки, на этикетке которой похожий на моего парень. Хочу узнать его мысли и запьянеть малость.

— Узнать мысли того, что на этикетке? — зажмурился старый японец.

— Нет, того, что рядом со мной. Как он тебе?

— Сюда еще не заглядывал. — Гриня приузил на Сашу свои и без того приуженные глазки с набрякшими веками.

— Это — плюс?

— Все-таки… А вам, молодой человек? Тоже «Лонг Джон»?

— Я ни разу в жизни не пил виски, — признался Саша.

— Это — плюс? — спросила Светлана у японца.

Тот кивнул.

— И я так думаю, — сказала Светлана. — Налей ему, надо же когда-то попробовать. Саша, не страшись, этот напиток не крепче водки.

— И даже полезнее, — сказал японец. — У меня для вас найдется ананасовый сок.

— Ну, Саша, тебя тут возлюбили! — Светлана взяла свое виски, глянула на тех, кто был у стойки, как бы молвив им всем: «Ну, счастья вам!» — и выпила по-мужски, до дна.

Выпил и Саша. Он был уже пьян, а от виски он сперва протрезвел. Все лучше увиделось вдруг. Не такими милыми вдруг показались лица соседей. Приглядистыми уж очень были. Что им до него? Что им до Светланы? А они вытаращились, эти люди, и подсматривали, подмечали. И влажные их рты какие-то вырабатывали слова, если судить по истончившимся губам, не очень-то добрые. Про него и Светлану? А что недоброго можно было сказать про них?

— Странный напиток, — сказал Саша. — Недобрый какой-то. Нет, водка лучше.

— Это — плюс? — глянула на японца Светлана.

Тот кивнул.

— А знаешь, кто он? Чей он?

— Ну?

— Сан Саныча родной племянничек.

Повислые щеки у японца подтянулись к глазам.

— Да ну?! — как-то очень по-бабьи изумился он. — Да, да, да, да, да! Похож! Ай, похож!

— Это — плюс? — спросила Светлана.

— Что — плюс? — не пожелал понять ее японец.

— Что похож? — не пожелала отказаться от своего вопроса Светлана.

Японец помедлил, подумал, отпустив назад щеки, и так и не ответил, занялся миксером, вдруг став каким-то фокусником, затрясшимся каким-то факиром.

— Вот, Саша, учись, — сказала Светлана. — Молчание — золото.

Саша не понял, о чем она. Он только что допил свое виски и теперь новое совсем обрел зрение. Доброе. Чуть-чуть в туманце. Люди вокруг опять помилели. И все они, конечно, любили его Светлану, уважали ее, восхищались ею, дарили и ему свою симпатию.

— А все-таки это виски не так плохо, — сказал Саша. — Не так плохо.

— Повторить? — глянул на него японец и замолотил губами, трясясь над миксером.

— Смешной, — шепнул Светлане Саша. — И милый, да?

— Милый? Это ты у меня милый. А к нему это словечко не подходит. Повторить, — кивнула Светлана японцу.

Они снова выпили, и снова поменялось у Саши зрение. Оно с ним в какие-то жмурки играло, то приоткрывая, то припрятывая правду о том, что видели глаза. Это из-за виски? Странный напиток. И то придвигалась к нему Светлана, то отодвигалась. С близкого расстояния он ее совсем не умел разглядеть, удерживая в глазах лишь что-нибудь одно: как пьет, как губы у нее шевелятся, как бьется голубенькая жилка на шее. Издали, когда она отодвигалась, вместе с японцем, стойкой и рядами бутылок, двоящихся и троящихся в зеркальном стекле, он начинал догадываться, что ей не по себе, что она думает, думает о чем-то, что позабыла о нем. И он окликал ее.

— Да, милый? — оборачивалась она, стремительно приближаясь, снова становясь неразличимой. Такие чудеса происходят со сменной оптикой, когда запутываешься, какой для чего нужен объектив, — где нормальный, где широкоугольный, где длиннофокусный, — и крутишь, крутишь стеклышки, уже наугад меняя фокусное расстояние.

— Ты тут заскучал? — спросила Светлана, попав, кажется, в широкоугольный объектив.

— Я тут запутался, — сказал Саша, пытаясь вспомнить, куда повернуть колесико в оправе объектива, чтобы обрести норму.

— Тогда уйдем отсюда, — сказала Светлана. — Гриня, сколько с нас?

— С меня, — сказал Саша, доставая деньги.

Японец близко придвинул к нему наконец-то остановившиеся щеки.

— Рад был с вами познакомиться, товарищ Трофимов…

— Второй, — подсказала Светлана. — Но тоже — А. А.

— Это хорошо, — сказал японец.

— Что — хорошо? — спросила Светлана, но ответа не дождалась.

Они вышли на проспект, сразу ступив в цепочку прогуливающихся здесь людей. Тут можно было обнять Светлану, можно было поцеловать. Саше давно хотелось поцеловать Светлану. Ту жилку тоненькую, что билась на шее. С этой жилкой он уже подружился. И он ткнулся к Светлане, обнял ее и поцеловал в шею.

— Не балуй! — нарочито грубо сказала Светлана, чтобы не обидеть его, и оттолкнула от себя. — Я не тутошняя.

— Мне казалось…

— Тебе еще многое будет казаться. Ладно, не сердись. — Пальцем подняла она его подбородок и поцеловала в губы.

— Ох! — Вся оптика закружилась в Сашиных глазах.

— Это все пока. — Она отвела его рванувшиеся к ней руки, даже отшвырнула их, словно это не она только что его поцеловала. — Куда теперь?

— Может быть, ко мне? — робко предложил Саша, все еще слыша на губах ее губы.

— Ты с дядей живешь?

— Да. Но у меня отдельная комната.

— Представляю! — Она начала смеяться, сперва тихонечко, потом все громче, как-то уж слишком громко, странно громко, — ведь повода-то для смеха не было. — Представляю, какое у него будет лицо, если мы с тобой заявимся! — Она хохотала, хохотала. — О, господи! Какое у него будет лицо! — И вдруг она стихла, недоуменно поглядела на Сашу: — А какое?

— У кого? — Саша был подавлен ее смехом.

— Ты — глуп! У Сан Саныча!

— Обычное. Я же не мальчик в конце концов.

— В конце концов… — Она платком осторожно вытирала глаза, чтобы не поплыла тушь от этого доведшего ее до слез смеха. — Ладно, пошли, есть тут одно местечко. — Решительно вознамерившись повеселеть, поменять свои мысли, перевернуть их, как переворачивают пластинку в проигрывателе, Светлана запела: — Э же вудре дансе! Э же вудре дансе!.. — И на тот же мотив: — Нет, нет, машину оставляем здесь! — И она потянула Сашу за руку, когда он шагнул к своему автомобильчику. — Еще недоставало, чтобы у тебя отобрали права. Сан Саныч голову с меня снимет. Лови, парень, такси! Рванем в ресторанчик с танцами!

В такси, которое поймал не Саша, а поймала Светлана, и не поймала, а всего лишь вышла к обочине, и такси в миг единый оказалось у ее ног, они не перемолвились ни словом. Ехали, отжавшись в углы, словно поссорились, нет, словно испугались друг друга, нет, не друг друга, а того, что могло начаться между ними и уже началось. В этой душной кабине, в этом случайном экипаже, при безмолвствующем водителе, толстая шея которого была как лицо наизнанку, и это лицо подсматривало и даже, кажется, подмаргивало, — вот только здесь и только сейчас все стало для Светланы и Саши неотвратимым. Есть нечто, чем нельзя поигрывать, как детям нельзя играть с огнем. Об этом пишут на спичечных коробках и на плакатах, завешивая ими торцы домов. А хорошо бы и еще один плакат повесить: «ЛЮДИ! БЕРЕГИТЕ ВАШИ ДУШИ!»