Лазарь Карелин – Стажер (страница 20)

Саша снял эту женщину, ее громадные глаза. Пугаясь, заглянул в них и снял.

А потом был банкет доктора, которого предали пятеро коллег. Кто да кто? Никогда он этого не сможет узнать.

А сейчас Саша ехал по Москве, ехал, держа путь к дому, но выбрав дорогу не самую короткую. Да и автомобильчик его не спешил, как бы давая Саше возможность еще и перерешить маршрут. Можно, конечно, домой, рабочий день окончен, но можно и еще куда-либо завернуть. А куда? Недолог был срок его службы в армии, но и за этот срок всех друзей словно вымело. Кто еще в армии, кто переселился в иной конец Москвы и пропал без вести, а кто и вовсе уехал из Москвы. Конечно, приятелей еще хватало, но приятелей, а не друзей. Разница порой совсем чуточная: что приятель, что друг, — не одно ли и то же? Нет, не одно и то же. Приятели — для веселья, а друзья, а друг — и для грустной минуты. Когда задумаешься. Когда заколодит в чем. Когда сам себя вдруг захочешь понять.

Они катили — он и автомобильчик — уже по Садовому, уже подкатывали к Самотечной площади, от которой надо было сворачивать направо, если ехать домой. Но автомобильчик свернул налево, въехал под эстакаду и снова свернул налево, а потом сразу направо. Миновав Центральный рынок, старый цирк и панорамный кинотеатр «Мир», где толпы народные, казалось, стремились сразу и на рынок, и в цирк, и в кино, обогнув затем Трубную площадь, автомобильчик снова вернулся к цирку, рынку и кинотеатру, но только по другую сторону бульвара. И встал. Честное слово, Саша не стремился сюда, к этому серому зданию, на крыше которого уже зажглись будто сбежавшие туда с газетного листа два трубчато-неоновых слова «Литературная газета». Саше тут нечего было делать. Но вот ведь прикатил. Руки распорядились, подвигали руль, а уж автомобильчик рад стараться. Догадливый. Не слишком ли? Друг, который читает твои мысли на расстоянии и угадывает твое самомалейшее движение, может, глядишь, и медвежью услугу оказать.

Саше нечего было делать в этом сером газетном доме. Никто его сюда не звал, никакой работенки ему тут отколоться не могло. Но он вышел из машины, спрятал под сиденье свои аппараты, прихватив лишь один-единственный, самый скромный, аккуратно замкнул машину, и направил неуверенные шаги к стеклянной двери, испятнанной цветными прямоугольниками, дабы кто-нибудь из рассеянных писателей ненароком не расшиб лоб об эту прозрачность.

Никто его здесь не ждал, никого он здесь не знал, ну разве что паренька одного очкастого из фотоотдела, с которым познакомился мимолетно на одной из очередных свадеб. Саша ту свадьбу снимал по долгу службы, а паренек — из любознательности. Саша щелкал да щелкал, а паренек раза три всего и вскинул аппарат. И куда-то не туда все нацеливался. Не на невесту, а на какого-то хмурого малого в толпе, из тех, про которых в песне поется: «Три года парень к ней ходил, три года был влюблен…»

— Ты что здесь ошиваешься? — не очень-то любезно спросил Саша у очкарика, сообразив по его аппарату и по ухваткам, что тот не любитель. — От какой фирмы прибыл?

— От фирмы «Дружба», — миролюбиво улыбнулся паренек. — Ох, сколько же на тебе всего навешано! Зачем?

— Пыль в глаза пущаю. Клиент любит.

— А, разве что. А зачем импульсными орудуешь? Солнце-то еще светит.

— Пыль в глаза пущаю. Клиент любит.

— Оптика у тебя драгоценная, — сказал паренек, не скрывая, что завидует. — Тоже для пыли?

— Для нее.

— Нет, друг, глупистику несешь. Семилинзовый «Юпитер-9» — это не пыль. В хороших руках…

Саша глянул на очкарика: а не врезать ли ему слегка за грубость, но очкарик так влюбленно смотрел на Сашины аппараты и был так беззащитно тщедушен при этом, что Саша решил простить его.

— Руки те самые, — сказал он.

— Нет, — бесстрашно качнул головой очкарик. — Руки у тебя еще путаются. И на небо редко глядишь. Новичок?

Надо было бы его все же стукнуть или хотя бы послать в сержантско-старшинской краткой манере, в пределах, скажем, седьмого этажа, но парень был беззащитен, в весе пера, и в общем-то был славным, явно принадлежа к категории бесстрашных правдолюбов-очкариков, которых в армии кличут «нарядниками».

— Служил? — спросил его Саша.

— Не взяли, — огорченно развел руками парень.

— Так нынче же в очках берут. Лишь бы в математике петрил.

— У меня комплект недостатков. Скажи, этот значок парашютиста тоже для пыли? Купил у кого-нибудь или свой?

Из всех армейских значков, перебравшись в штатское, Саша продолжал носить парашютный, который и достался ему труднее всех.

— Свой, — сказал Саша, стараясь не обидеться. — Такие значочки покупают только сволочуги. Похож я на сволочугу?

— Пестрый ты очень, — сказал паренек. — Нет, на сволочугу ты не похож.

— Ну, счастье твое!

Так они познакомились. Паренька звали Олегом, и он работал фотографом в «Литературке». Он сразу же уточнил свое там место:

— Что-то вроде ученика. Ну, если по-армейски сказать, — первогодок.

— Понял. Нравится работа?

— Первогодка? Нет. А фотографию люблю. С детства. Ты-то любишь?

— Не пойму еще. Деньги дает.

— Так ты деньги любишь или профессию?

— Ладно, прокиснешь с тобой, уж очень ты положительный. — Саша пошел от очкарика, поглядывая в небо. Верно, солнце еще светило, и «вспышки» еще были не к месту даже и «для пыли».

И вот Саша ехал сейчас в лифте к этому очкарику, зачем-то он ему потребовался, этот «нарядник», этот положительный резонер.

Дверь фотолаборатории была первой по коридору, в который вступил Саша, выйдя из лифта. И первым человеком, которого увидел Саша, ступив в коридор, был Олег.

— А, это ты? — ничуть не удивившись, приветствовал Сашу Олег. — Я знал, что мы еще встретимся. Фотографы одними дорожками бегают. Снял что-нибудь для нас? Или все пылишь?

— Пылю.

— А где твои пыледобывающие аппараты? Где твои «зеркалки» и «телики»? Может, потянуло к простоте?

— Не трепись, я ведь посоветоваться пришел.

— Ко мне?

— К тебе, мастер. Пошли в твой уголок. Есть у тебя тут свой уголок?

— Заходи. — Олег пошире распахнул дверь в лабораторию. — Я сегодня здесь один, шеф на выезде. Слушай, а прыгать страшно?

— Не понять. И страшно, и доверяешь.

— Кому?

— Ну, парашюту. Людям, которые посылают в прыжок. Ведь не на смерть же шлют.

— И все-таки страшно, да?

— Говорю, не понять.

— Как это не понять? Туман подсовываешь. Сказал бы честно: да, страшно. И я бы тебе поверил. Но все-таки прыгнул. И за это заслуживаешь уважение. Стал бы я с тобой разговаривать, с пижоном, если б не твой прекрасный значок.

— Слушай, мальчик, я еще и чемпионом дивизии был по самбо. Не доводи меня до крайности.

— Надо же, и все одному человеку! Рост, наружность, парашютный купол над головой, умение владеть своим телом!.. Ну, какой тебе нужен от меня совет? Плыви, пока несет река счастья.

Саша оглядывался в комнате, куда ввел его Олег. Совсем небольшое помещение, и все было тут тем же самым, что и в фотографии дяди. Полки, полки, заставленные негативами, коробочками с пленкой, и груда отпечатанных снимков на столе, испятнанном реактивами. И только одна всего фотография, небрежно прикнопленная к стене.

— Ты снимал?

На цветной фотографии было много неба и белый след истаивал от ушедшего за край самолета. И стоял крошечный человечек на земле, запрокинув в небо голову. Вот и вся фотография.

— Ну, я снимал, — кивнул Олег. — Еще дома. Наивный снимок, но почему-то я его люблю. Как думаешь, почему?

— Мечтал быть летчиком, наверное.

— Смотри-ка, соображаешь.

— Снимал с вертолета?

— Да, отец взял. Отец у меня военный, кадровый. А мать военврач. Высоченные, крепкие. В кого я только? Ну давай, советуйся.

— Слушай, Олег, а нельзя мне устроиться в вашу газету? Ну, хоть стажером.

— Хоть… Вот я и есть стажер. А знаешь, сколько лет я уже снимаю? Тут у нас асы.

— Я смотрел снимки в газете. Ничего особенного.

— Верно, ничего особенного. Сам снимок. А как он добыт? А в какой срок обработан? Вот тут и начинается особенное, молодой человек. Покажи руки. Что и предполагалось. Белоручка. Ты, видать, и к проявителю-то ни разу не притронулся. Щелкать — и все. Ладно, можно и щелкать по-разному. Надо взглянуть на твои работы. Пейзажем занимаешься?

— Нет.

— Портретом?

— Ну, снимаю людей.