Лазарь Карелин – Риск (страница 9)

И вот теперь, заехав в даль северную, шел Удальцов, как если бы случайно заскочил в Замоскворечье, отыскав там еще не тронутый новостройкой уголок, Климентовскую ту же церковь.

Но люди были другие, но небо было другое. Воздух был иным. Нет, это была не Москва. Построже было, посуровей, победней, много бедней. Но жили люди, и даже открытые были у них лица, не таились, разглядывали нового в городе человека. Невелик был город, тысяч на пятнадцать жителей. Всякий приезжий сразу брался на заметку. Особенно, если был молод, в силе, рослым, пригожим. Его разглядывали, он разглядывал. Ему даже в радость было, что примечен. Тут некого было бояться, не ведом был никому. Оторвался от «хвоста», если страх бывает хвостом, с хвостом. А страх и бывает как раз хвостатым. Страх и глядит пронзительно в спину. Страх спину и холодит. Оторвался он от страха-хвоста, ушел, сбежал. Вольготно ему шлось по городку северному, где везде цвела пьяно акация, ярко зажелтив все улочки.

Куда все же сперва податься? В гостиницу? Шел недолго, тут все было рядом, и вышел на центральную площадь, в обступе трех соборов, со сквериком с чахлыми деревцами, с тяжелыми казенными, еще из прошлого зданиями в три этажа. У дверей зданий красовались новые вывески. И сюда добрались нерусские письмена вывесок. Торговыми тут стали дома. И лабазы рыночные уцелели, тоже были поименованы иностранно как-то, как если бы тут был уголок и нынешнего Замоскворечья.

А вот и гостиница, нареченная по фасаду отелем. Как же, как же! Древнего кирпича толстостенный дом в два этажа. Старое название, что гостиница, было выложено кирпичом, но отчасти и затерто. Зато вывеска, что это — «отель», была свежа, горда.

Еще не вошел в отель, только подходил, а уж гул навстречу вырвался из распахнувшихся дверей. Там еще и ресторан был, вот из ресторана и вырвался гул загульный. День только разгорался, а в ресторане при гостинице гульба шла.

Удальцов прошел мимо окон ресторана, глянул на занавески. Там, в зальчике с низким трактирным потолком, не людно было, но бойко. Какие-то мужички там крепенько принимали уже с утра. Наверное, геологи, поисковики. Или рыбаки, добытчики хариуса. Промысловики, словом. Эти, если уж начали гулять, то им нет удержу. Вырвались на волю, из строгости родных городов, и вот загуляли, в роздых входя. Глянул, в ресторане, в зальчике трактирном, женщин не было. Пили одни мужчины, криком переговариваясь. С ночи засели, а то и со вчерашнего вечера.

Нет, в гостиницу путь ему был заказан.

Этот ор мужской бил по ушам. Наскучили пьяные морды, жующие рты. Тоже ведь московский укладец жизни. Презентация, может, там у них какая-то происходит? С местными знатными лицами междусобойчик, чтобы что-то выпросить, сладить дельце. В Москве свое дельце, здесь — свое. В Москве министры и артисты на презентациях тусуются, здесь — а вот здесь вон те, за стеклами, — распаренные мужики сильноплечие, иные и при бородах. Что там, что тут — одна суть. Затосковал вдруг, пошел быстро от этого ора.

И сразу в тишину вшагнул. Едва свернул за угол, едва очутился позади центральной площади, как в тишину вошел, в желтизну акаций и вот в такую улочку, которая обрадовала вековыми тополями на ней, справными в полтора этажа домами, когда первый этаж из кирпича, а второй, мезонином вставший, из дерева. И каждый дом резьбой украшен, наличники замысловатые, крыльцо под навесом на столбиках. Тут богатые издревле жили. Тут и нынче богатые, взысканные жили. Может, и поменялись хозяева, но устой улочки престижной уберегся. Купцы жили, потом секретари райкома и из прокуратуры, теперь, а теперь — кто? По цветочкам на окнах не понять было. Из старины были цветочки, — герань, фикусы. Занавески были из старины, плотного узора. Кто да кто тут ныне обосновался? Войти вот хотя бы в этот, самый тут сильный дом, постучать и войти, обтерев старательно у порога подошвы. Войдя, поклониться, спросить деликатно, улыбчиво, расположительно к себе — он умел так, — а не сдадите ли комнату на недельку-другую, я не пью, не курю, я… Постучать вот в эту дверь под зеленым навесом на точеных, витых причудливо столбиках, подняться по мраморным — гляди-ка! — ступеням, истертым временем, и попросить сдать ему тут комнату.

Так и поступил. Поднялся по ступенькам, пологим от времени, но не постучал, звонок был в двери. Старинный, крутануть надо было его. Сразу робко отозвалось из дома, зазвонилось. Робко-робко. Это он так оробел, несмело крутанул звонок. Сразу же послышались тяжеловатые шаги, дверь приотворилась, на тяжкой цепочке была.

Его долго разглядывали в щель на длину цепочки. Тот, кто разглядывал, решился скинуть цепочку, поверил в него все же. Дверь отворилась, тяжело пошла, была из кованых полос, старинная дверь. На пороге встала, чуть ли не из кованых полос, старинная женщина. Не старуха, нет, с крепким, властным лицом. Но седая, но, конечно, старуха. Да только величава была, ноги крепкие у нее были, бедра отлитые. Из былой красы в старость вступила. Глаза уставила на него зоркие.

— Не сдадите ли мне комнату? — робко сказал Удальцов, зная, что такие старухи робость приветствуют, да и на самом деле заробел.

— Да вы что, сударь? — обдала старуха высокомерием. И еще что-то шипящее в каждом слове пробормотала, невнятные какие-то слова.

— Польский? — угадал Удальцов. — Может, на английском объяснимся? Увы, польский не знаю.

— Да вы кто? — спросила старуха, чуть-чуть заинтересовавшись им.

— Путеец, есть такая профессия. Прибыл на пару недель, чтобы поглядеть, а не проложить ли тут железку.

— Прикидывали еще при царе. Наезжали, измеряли и потом. Нет, все реки, скалы, — нет и нет. Так и живем в глухомани. Но в шестнадцатом веке этот город был на тракте из Урала в Сибирь. По реке Вишере, от нас, а далее волоком — к рекам Ивдель, Лозьва, Тавда, Тобол. Но сперва — волоком. Тут мосты и мосты надо возводить. Громадные. Зря приехали. С семнадцатого века, когда нашли новую дорогу, захирел наш торговый город, стал отставным.

Странная все же старая женщина стояла перед ним. Нежданная для этих мест. А что он знал про эти места? Кинулся, как с берега реки, которую не знаешь, какая тут глубина, не ведаешь. У нее были крутые седые локоны, явно только лишь сняла эти железные, из былых времен, устройства, чтобы волосы в ночь завивать. Халат на ней был до пят, но не в шлепанцах шаркала, а в туфлях на низком каблуке. Еще блюла себя. За спиной у нее утаивался большой дом, виднелась лестница на второй этаж, была лестница с дубовыми из старины перилами.

— А почему, позвольте спросить, вы облюбовали мой дом? — спросила старуха, все вглядываясь в него поблекло-зоркими глазами. — Показался в чем-то неблагополучным?

— Напротив, самый симпатичный на улице.

— Но комнаты в симпатичных, в благополучных, стало быть, домах внаем не сдают. Это громадный признак неблагополучия, когда комнату в своем доме хозяйка решает сдать.

— Не подумал об этом, — сказал Удальцов. — Толкнулся, понравился ваш дом. Вот и все. Простите, что потревожил. — Он поклонился, сам себе дивясь, потому что каким-то из былого получился у него поклон, головой одной, как в фильмах кланялись дворяне-офицерики. Кивнул так из старины далекой и повернулся уходить.

Медленно пошел, ждал почему-то, что его окликнут. Кто? Судьба, что ли? А его и окликнули. Женщина эта седая позвала. И голос у нее был странен, задумчив, нерешительный в нем зажил звук. Судьба, что ли, окликнула, раздумывая, а что дальше-то с этим парнем будет?

— Остановитесь, — позвала старуха. — Дайте сообразить… Удальцов остановился, повернулся, пошел медленно назад.

— О чем соображать-то? — спросил. — Заплачу, как скажете. В деньгах не нуждаюсь на сей отрезок жизни.

— Отрезок жизни… — Старуха в улыбке покривала тонкие губы. — Как это нынешние умеют скверно сказануть. Жизнь, молодой человек, не материал для кройки и шитья. Впрочем… Вы кто все-таки?

— Сказал же, путеец.

— Все мы путейцы, если вдуматься. А можете вы что-то по дому делать? Подколотить там что-то, стекло вставить, ну и т. д.

— Приходилось.

— Видите ли, у меня в доме нет мужчины. Я да внучка. А дом наш крепкий, это так, но не молоденький, старше меня на лет пятьдесят. Мужчина в таком доме мог бы пригодиться. Весьма.

— Я на недели на две всего, но подправить что-то, конечно, не откажусь. А что?

— Да сама не пойму. Так, сорвалось с губ. Просто пусть стены знают, что мужчина в них завелся.

— Что-то вроде таракана?

— Что-то вроде сверчка. Ладно, решила. Хоть и не пойму, кто вы такой, а расположение к вам у меня появилось. Идемте, покажу вам вашу комнату. Входите.

Вдруг раздумал снимать здесь комнату. Слишком много слов наперед было произнесено. Он умел слушать слова, слыша в них иной смысл, главный, не высказанный словами, которые произносились. Дом этот был в зоне неблагополучия. Старуха эта была озабочена чем-то очень и очень всерьез. И вот его пускают, как сверчка, в недра этого дома.

Что ж, вошел, уже нельзя было попятиться.

Передняя была просторная. И ожидалась просторной. Но не ждал в ней этих примет из былого, всяких там кованых сундуков, как и тяжких шкафов под потолок, в которых старинные в ряд стояли книги. И чучело медведя у входа. Медведь в лапах держал медный поднос для писем. Начался, едва вступил в переднюю, двигался какой-то стародавний немой фильм из стародавней жизни про дворян.