Лазарь Карелин – Риск (страница 11)

Старуха позвала, льстиво вымаслив голос: — Кмициц, детка, появись на минуточку. — Она пояснила: — Кмициц — это наш кот. Читали «Потоп» Генрика Сенкевича? Так вот, бесстрашный рыцарь из этого романа подарил свое славное имя нашему, тоже бесстрашному, коту. О, это характер! Я не верю, что мы умнее кошек и собак. Глупистика! Они нас умнее. А уж в людях разбираются, как никто из людей. Кмициц, родненький, припожалуй к нам на минуточку. Вот, если появится, значит принял вас. А если где-то укрылся, то… Смотрите, вышел! Доверчиво идет! Надо же, сразу доверился!

Кот, бесстрашный этот рыцарь Кмициц, выгибая спину, потягиваясь, — дрыхнул где-то после ночной охоты, — вышел из дверей, вступил в столовую, приблизился без страха к Удальцову. Белый кот без единого пятнышка, пушистый в меру, с хвостом султаном. Поражали его ярко-синие глаза. Никогда не встречал Удальцов кошек с такими синими глазами. Да еще не прижмуренными, а круглыми, изучающими. Удальцов быстро наклонился, подхватил кота. Тот дался и даже — диво дивное! — заурчал, сразу подружившись с сильными руками.

— Потрясена! Изумлена! — вскричала Ядвига Казимировна. — Не могу поверить! Кто вы, нет, кто вы! Наш Кмициц никого так не встречал. — Она задумалась, вдруг опечалившись, сказала тихо: — Вот видите, и ему недостает мужчины в доме. — Встрепенулась. — Что ж, пельмени не умеют ждать. Сели, открывайте ваш драгоценный флакон!

И тут послышались в передней шаги, отворилась дверь и встала в дверном проеме молодая женщина.

Кот вырвался из рук Удальцова, кинулся к ней, вскинулся на ее руки. Да, встала в дверях молодая женщина. Не изумила красотой, не была и нарядна. Волосы у нее были схвачены в пучок, без затей прическа. Обыкновенная, не без пригожести молодая женщина. Но вот улыбнулась. Осветилось лицо. Что за лицо? Сразу стало все необъяснимым в лице этой женщины. О таких лицах не судят, красивы ли они, почему красивы. Обвораживающим стало ее лицо. Только великие живописцы умели схватывать это обворожение молодых женских лиц. Из былого женщин. Из времен, когда были рыцари, когда звонкими были колокола церквей, а древние ныне соборы только еще возводились.

— Бабушка, — сказала женщина, входя, минуя Удальцова, почти и не взглянув на него, была она занята своим Кмицицем, который сразу пригрелся в ее руках, зажмурился. — Милая моя, что это ты придумала? Жилец? Господи! Такой нарядный! Такой столичный! Будет ли ему хорошо в нашем скучном доме? Здравствуйте, — обернулась она наконец к Удальцову. — А я директор местного музея Пушкина. Смотрительница, если точнее. Вы читали Пушкина? Можете хоть одну строчечку из него произнести по памяти?

— Читал. С ходу не могу. Ну, «и сказал он ему с укоризною»… и так далее. — С этой женщиной сразу стало трудно разговор начинать. Но понял сразу, что с ней лучше всего быть откровенным.

— Я путеец, мастеровой всего лишь. — А начал сразу врать про себя.

— Допустим, — кивнула она, сразу же не поверив ему, еще разок вскользь оглядев. — Сейчас присоединюсь к вам.

Она вышла из комнаты, кот увязался за ней. Шел, выгибая спину, рыцарски с гонором сопровождая. У порога двери стал ждать. Вскоре его хозяйка вернулась, за миг какой-то успела поменять себя, умылась, причесалась, сменила кофточку. Она вошла быстро, знала, что ее ждут, не хотела, чтобы ее долго дожидались. Села к столу, подставила бабушке тарелку, но подождала, когда бабушка положит сперва пельмени гостю.

А гость, а он все поглядывал на эту молодую женщину, понимая, что в ней нет ничего особенного, что и некрасива уж очень, разве что свежа, и что хмуровато у нее лицо, если не улыбнется вдруг. Но она улыбалась иногда, быстро, мимолетно, изумительно сразу хорошея.

Пельмени были хороши, наверное. Удальцов как-то неумело их ел. Он в смущении пребывал, в несвойственной ему неловкости. Флакон с уксусом вот опрокинул. Виски наливал, переливая через край, драгоценную эту жидкость зря тратил. Он не глядел на Дануту, но выходило, что и вообще ни на что не глядел, как-то задумчиво действовал, непослушны были его руки.

Отобедали. Данута спешила вернуться в свой музей. И была она за столом неразговорчива. Ела, улыбалась изредко, какие-то короткие фразы роняя, чтобы уж совсем не молчать. И старуха тоже как-то примолкла, в себя, в свои мысли удалилась. Только кот завязывал разговор, позволяя к себе обращаться, пельмени ему на блюдечке выложили, он попробовал из вежливости, вольготно вскочив на стол. Был не стеснен этот кот, шастал по краю стола, впрочем, зная, что дальше по столу ему нельзя.

Отобедали. Данута поднялась, заторопилась. Спросила:

— Вас наш город заинтересовал? Успели что-то понять про него?

— Вы даже не познакомились толком, — сказала Ядвига Казимировна.

Удальцов вскочил, представился:

— Вадим Иванович, путеец. Из Москвы. Впрочем, это неважно.

— Не скажите, — улыбнулась Данута. Умела она и насмешливой быть в улыбке. — Анна Сергеевна Чуклинова. Дома, у бабушки, зовусь Данутой. Тоже, кстати, из Генрика Сенкевича имя. Кончила в Свердловске университет. Филолог. Вот работаю в местном музее Пушкина. Между прочим, он у нас старинный, скоро будет сто лет ему. Мой предок в столетнюю годовщину Пушкина основал тут этот музей.

— Наши предки тут много чего основали, — погордилась Ядвига Казимировна. — Попросите Дануту, она вам покажет город. У нас есть замечательные соборы. Как в той же Первопрестольной.

— Не такое уж достижение, — сказала Данута. — Повтор. Впрочем, и повторить можно на свой лад. Что еще вам надо знать обо мне, если уж моя мудрая бабушка ввела вас в наш дом? Не зря же, не из денег же. Мы не бедны, Вадим Иванович. Я даже и по нынешним временам состоятельная женщина. Вот еще, два года назад мой муж погиб во время экспедиции в тайге. Тут, неподалеку. Что еще?

— Данута! — скорбно окликнула ее бабушка.

— И еще…

— Данута, прошу тебя! — Ядвига Казимировна умоляюще свела ладони.

— Хорошо, не все разом, — кивнула Данута и пошла к выходу. — Проводите меня, Вадим Иванович, — обернулась. — День славный, солнечный разгорается. Это не часто у нас.

Удальцов глянул на скорбно вытянувшуюся старуху. Та кивнула ему.

— Буду рад, — сказал он.

День действительно выдался солнечным. На севере в цене такие деньки. И дело не в тепле даже, а в высоком небе с легкими тучками, а в ветре этом присмиренном, а в том в воздухе-аромате, который радостно излучать начинают акации, деревья, даже древние бревна домов, угретые солнцем. Птицы в щебет ударяются. Детские голоса слышней. Не часто такой денек случается в этом суровом, в плену у трех рек и тайги, городе. У той самой тайги, где муж этой женщины погиб два года назад, где-то неподалеку погиб.

Они шли по настилам из могучих досок, которые тут заменяли асфальт. А мостовые были из булыжника, притертого в вековом соседстве. Они шли, касаясь друг друга, родственно, семейно, что ли, — мостки были узкими, а соступать с них было рискованно, грязь весенняя еще не просохла. Но и идти так, касаясь плечами, было рискованно. Они шли, разглядываемые со всех сторон, изо всех окон. Город был древний, но маленький и пытливый. Всякий новый человек в нем — был событием. А эти двое, что шли рядышком, а они были из события событием. Дануту в городе все знали, встречные ей с симпатией, уважительно кланялись. Ее спутник был пригож, был рослый, загранично нарядный, хотя, к счастью, и руссколикий. Уже мигом все все поняли про эту пару. И верно, не век же во вдовах ходить такой красавице, их Дануте, их Аннушке из музея Пушкина. Не век, это так, но…

Какое-то всю дорогу «но» их сопровождало. Удальцов умел различать всякие-разные «но». Ему-то здесь вольготно шлось. А вот Данута напряглась. И громок излишне был ее голос, когда она начинала про город рассказывать, делилась не только с ним, а и с теми, кто посматривал на них с украдкой и вслушивался в их разговор, конечно же, украдкой, украдкой.

Впрочем, когда молодая женщина, красавица городская, идет по городу с молодым мужчиной, пригожим, нарядным, и когда совсем рядышком идут, то…

Одна из длинных плах набрякла, затонула в грязи. Удальцов невольно взял Дануту под локоть, привлек к себе, оберегая. Услышал, как по-звериному, что ли, рванулась под его ладонью мякоть руки женщины, тело женщины. Недотрожной была. Но тут его вины не было, плаха дорожная затонула в грязи. Данута не отстранилась, не высвободилась от его ладони, но еще больше напряглась, всем телом напряглась. Было занятно так вот идти с этой женщиной. Сильной, молодой женщиной, у которой была смелая походка. Она шла по плахам, подзатонувшим в грязи, смело и ловко. Чуть-чуть как-то по-балетному ставя свои полноватые, сильные ноги.

— В детстве занимались балетом? — спросил Удальцов.

— Ходила тут в кружок. — Она приостановилась, глянула на него исподлобно, пытливо. — Вас кто послал, кто дал адресок?

— Никто. Случай всего лишь. Шел, поглядывал, где бы снять комнату, облюбовал ваш дом. Он самый лучший на вашей улице.

— Так-то вот и облюбовали?

— Да.

— Случай, и не более?

— Я чту, между прочим, эти самые случаи, — серьезно сказал Удальцов. — На них, на случаях, всю жизнь провожу. Иногда везет, иногда не очень. Бывает, что и вляпываюсь.

— Вам верить хочется. Что ж, пусть так, пусть случай. Я тоже не отвергаю случайности в жизни. Пожалуй, пожалуй. Но не вспомнить, чтобы случайно вдруг мне повезло. Чаще все невезучие бывали случаи.