Лазарь Карелин – Риск (страница 57)

Но проведливое время уже началось.

Удальцов улучил минутку, захотелось побыть одному. Думалось лучше, когда один оставался, а еще когда шел куда-то, вроде гулял, но тогда и думалось поточней. Шел вот, оглядывался, всматривался, везде примечая свою Дануту. Улицы — а она в них. Собор этот — а она рядом. Домик затейливый — ее там друзья или недруги живут. Вдали серебро рек, синева тайги — это ее краски. Радовало, что краски были сильные, свежие, ветром сильным омытые.

Вдали, где высокий был берег, где пристань была, причалил и разгружался пароходик, тот самый, что и его доставил сюда, где «Кьянти» распивал с капитаном, выдававшим себя за старика. А было капитану всего на два года больше, чем Удальцову. Он же, Удальцов, был еще молод, в силе был. Влюбился вот с молодой безоглядностью, когда судьбу меняют запросто.

От пристани в город тянулись люди с поклажей. Российский удел по перетаскиванию узлов с места на место. Все есть и здесь в магазинах? Нет, не все, да и не по деньгам большинству. Вот в этих узлах, баулах, стародавних чемоданах, вот в них все и есть, что человеку нужно. Человеку, который с детства в труде, в недостаче, в скудожитии, человеку из народа. Народ шел от пристани, пригибаясь под узлами и баулами. Народ родной шел от пристани. Вокруг красота была дивная. Людям же в этой красоте жилось трудно, худо. И давно так, в веках так.

А ты — кто? Не из них же? Исхитрился, приспособился, зажил барином? Но труд-то твой честен, барин?

Шли, шли от пристани цепочкой удрученные поклажей люди. Иные радостно шли, поспешали, ибо вернулись домой. А все же, домой, к своим, в родные места. И заполучат вскоре и радость, и роздых, баньку им уже натопили, угощение приготовили. Нет, не все худо, не все в печаль!

Какой-то нездешний человек в цепочке прибывших обозначился. Вроде скромный, сутуловатый, как многие, но чужой все же. Во-первых, без поклажи, с одним портфельчиком пузатым в руке, во-вторых, при галстуке, в строгом пиджачке, в третьих, а вот почему-то ему, Удальцову, знакомый. Откуда? Не из его парней гражданин. Те бы шли, раздав плечи. Модно разодетые. Почему же этот-то незнакомец знаком ему? Почему, вглядевшись в бредущего, Удальцов напрягся. Так всматриваются в вестника. А вестники с пузатыми портфельчиками добрую весть не приносят.

Вглядываясь, Удальцов тронулся навстречу незнакомцу. Побыстрее зашагал, узнавая и не веря глазам. С чего бы?! Зачем сюда?! Узнал! Он, а как же! Это был старший советник юстиции, следователь главной прокуратуры страны, это был сын секретаря райкома и внук попа, тот самый прокурор, который, рискуя карьерой, помог Удальцову схватить мерзавца, заказавшего убить Василия Блинова, сотоварища Удальцова по бизнесу, убить человека вполне бокового, но чтобы взорвать Удальцова, толкнуть на ответные и необдуманные шаги. Удалось, толкнули. Быстро и яростно сработал Удальцов, это так, — быстро и яростно, но обдуманно. Схвачен был киллер, выдал он заказчика. В наручники его сковал этот самый прокурор, который сейчас объявился в Трехреченске со своим потертым портфельчиком. Смена белья и бритва в этом портфельчике, зубная щетка, мыло, конечно, а еще папочка по делу об убийстве Василия Блинова, захвату киллера, захвату заказчика, — папочка и еще там с чем-то, что тешит душу следователей.

Удальцов быстро зашагал, узнав старшего советника, срезал путь по траве, внезапно вышел к нему, протянув руку, почему-то обрадовавшись этому сутуловатому и в годах казенному человеку.

Обрадовался, хотя прокуроры не из тех, кто приносит радость.

— Здравствуйте, Серго Феодосьевич! По мою душу, так думаю?

— А по чью же еще в затридевятьземелье?

— Как нашли?

— Обижаете, Вадим Иванович, я же сыщик-профессионал. — Немолодой, скучноликий прокурор поставил на землю свой явно тяжелый портфель, распрямился с удовольствием, огляделся с интересом, а уж потом протянул ответно руку.

— Райские места — сказал, как приговорил, и скупо улыбнулся. — Но дорога трудновата. Если б хоть я пил, а я не пью. Не по причине язвы, а в силу убеждений. Я к вам неофициально, Вадим Иванович. За счет отпуска. Да тут и в самом деле курортные места. Где тут у вас гостиница в одну звездочку, чтобы по прокурорским средствам?

— Отель, боюсь, захвачен. Банк здесь учредили совсем недавно. Банковские, так думаю, и поселились. Подойдут соседи?

— Я, Вадим Иванович, за свой счет, инкогнито.

— Распознают. Зоркий народец. А распознав, станут смекать, как бы вас в свои сети заманить.

— Тут вы правы. Но неужели я так очевиден?

— Читаетесь, Серго Феодосьевич. Впрочем, возможны варианты. Страховой агент?..

— И куда вы меня, страхового агента, упрячете?

— Куда? — Удальцов прикинул, обрадовался, что пришла удачная мысль. — А на заимку поблизости, в тайгу, к реке к самой хариусной. Вы же рыбачить собрались? На спиннинг? Прихватили?

— Прихватил. Да, рыбачить. Что ж, ведите на заимку. Вверяюсь вам. А я знал, что сразу вас встречу. Городок с ноготок. Но упреждаю, не вздумайте меня в свои сети заманить.

— Спиннинг — это не сеть.

— Тут вы правы. Вадим Иванович. И побеседуем, если наловим на ушицу. А?

— Серьезный разговор?

— Стал бы я бока обивать на порогах.

— Так ради ж рыбалки.

— Следователь и вообще рыбак. Но сперва мне надо кваску испить. Иссох. Везде пиво да пиво.

Разговаривая, шаг за шагом, вышли к рынку. К нему все дороги и тропы сбегались, к пологому берегу, к торговле, к веселой воде, на которой мотались весело лодки, катерки, совсем какие-то из былого суденышки, выдолбленные, может, еще в прошлом столетии.

Вышли к рынку. Заспешил Серго Феодосьевич, шею вытянул, отыскивая, где бы ему водицы раздобыть. А вот и Клавдия со своими корешками и у самого края рыночного. К ней и направил Удальцов прокурора. Да у нее и трехлитровая бутыль была с чем-то мутно-белым.

— Кумыс?! — догадался прокурор, чуть не пустившись бегом. — Девушка, налейте, иссох!

— Это не кумыс, — сказала Клавдия, смешливо глянув на Удальцова. — Приятель ваш, что ли? Налить, что ли?

— Налей. А что это?

— Настой на травках-муравках. Вам бы его потреблять, а не дядечке в годах.

— Наливайте! — повелел прокурор, изнывая. И руку с зажатым в пальцах стаканом протянул. — У вас, женщина, лицо внушает доверие.

— Хуже не станет, — сказала Клавдия, ловко наливая в стакан из бутыли. — Вам, Вадим Иванович, плеснуть? Хотя нет, у вас пока свой напор.

— Все знает женщина, — осушив стакан, сказал Серго Феодосьевич, прояснившимися глазами оглядывая мир окрест. — Да, напиток проникновенный. Не помру?

— На то воля Божья.

— Не оскудею мозгами вдруг?

— Что есть, то и останется.

— Знакомьтесь, — сказал Удальцов. — Клава, мой добрый знакомый, Серго Феодосьевич, если дозволишь, у тебя с пару дней поживет. Он к нам порыбачить припожаловал. На спиннинг. Он человек не настырный, даром что москвич.

— Раз вам надо, Вадим Иванович, значит надо, — сказала Клавдия, вглядевшись наново в спутника Удальцова. — А Симакова нашего он знает?

— Друзья, — вскинулся прокурор. — Здесь он тоже?

— Появился, — сказала Клавдия. — Вместе вас и размещу. А то он к замужней сам один не смеет присоседиться. Эх, вы, москвичи, тусовщики! — Клавдия вскинула руку, позвала: — Олег Олегович, подойдите, товар мой вам вручу.

Невдалеке со своим товаром разместился Олег Олегович Строганов. Издали уже и наблюдал, что там, кто там возле Клавдии. Ну, подошел, был в высоком брезентовом фартуке, в резиновых болотных сапогах. Кепку таежную на лоб сдвинул. Кепка была и от солнца и от комаров, но и вообще от стороннего разгляда. Подошел Олег Олегович, кивнул Удальцову, а в Серго Феодосьевича вонзил взор.

— Следователь? — спросил. — Из Москвы к нам? По вашу душу, Вадим Иванович? А я так и знал, что вас они в покое не оставят. Как же, как же, честный человек попался.

— Все разглядел, все уточнил, — сказал Серго Феодосьевич. — Бывалый товарищ. Да, признаюсь, следователь. Но, а вот все прочее не точно у вас. То, да не то.

— А у вас все то, да не это.

— Сидели?

— А кто у нас не сидел?

— По какой статье, если не секрет?

— Статьи вы придумываете, одну на другую нанизывая. А моя для меня статья без номера. Так, под руку попал. Глаза чужие.

— И вот вы тут, за порогами, очутились, — сказал Серго Феодосьевич, дружелюбно приглядываясь к собеседнику, уж такому таежному по одежде, что будто только из тайги и вынырнул. — А по говору вы москвич. Но вы не скрываете. Да и зачем вам? Рецидивист? Нет. Делец теневой? Нет.

— А — Строганов я, — распрямился Олег Олегович. — Слыхали такую фамилию?

— Ах, вот оно что?! Наследник сих мест необъятных?

— Без права наследования. Ваша новая власть назад повернула, но старые владельцы вам не нужны. Поделить по-новой все вам надобно. По-новой! Поделить. И вся философия. Оттого и возникли эти новые русские, что делят по-новой. А вы их охраняете. А я, что ж, корешками приторговываю. Жить-то надо. Ботаник, между прочим. Не нищий, но почти.

— Так и я — почти.

— Из не берущих?

— Если бы я был из берущих, я не был бы следователем. А был бы я преступником.

— Вадим Иванович, этот не отцепится, — сказал Строганов. — Чудак по определению.

— И вы, сдается мне, чудоковатый. И именно по определению. — Серго Феодосьевич сам налил себе из бутыли, снова жадно припал к стакану. Выпил, отдышался, очень осторожно, а все же улыбнулся: — Строганов… — Он фамилию эту произнес длинно, раздумчиво. — Были люди на Руси. Созидатели. А если не созидать, так ничего и не будет. Рад, что познакомился с вами, Клавдия. Впустите? Рад, что познакомился с вами, Олег Олегович. Допустите? — Он к себе прислушался, пожевал тонкими губами. — Вадим Иванович, я запьянел от этого напитка. Или от воздуха? Или от вас троих? Россия, Господи!..