Лайза Фокс – Любовь в объективе ненависти (страница 4)

Я раздражённо кивнула и покатилась к нужному месту. Марк не отставал. Он умудрился купить кофе и вернуться ко мне ровно к моменту, когда по красной трассе начал спуск парень в кислотно зелёном костюме.

Сердце колотилось где-то в горле. Выше, по ослепительно-белому склону, приближался спортсмен, которого мы с Марком ждали. Сначала я плохо его видела, но скорость была высокой, и я смогла оценить виртуозность спуска.

Казалось, что на меня летит мощный спортсмен, отлично владеющий лыжами. Его движения были уверенными и техничными. Волков грациозно обходил препятствия, преодолевал трамплины и делал резкие развороты.

В нём была такая же хищная грация, как Марке. Такой же мужской стиль и почти магическая уверенность. Он был полон неукротимой дикой энергии, жаждой покорить, подмять, подчинить.

Залюбовавшись хищной пластикой, я подняла камеру. Видоискатель поймал шлем с острыми краями имитирующего пламя рисунка. Я нажала на кнопку фотоаппарата. Раз. Два. Просто чтобы Марк видел, что я работаю.

Волков приближался к финишу, замедляя ход. И вот он уже в двадцати метрах от нас. Поднял руку, чтобы снять шлем. Идеальный кадр. Я чувствовала, как Марк рядом со мной замер, готовый сделать свой снимок.

Он достал из кармана телефон, поднял его, и в этот момент что-то внутри меня щёлкнуло. Я поняла, что допустить этого не смогу. Не буду соучастником его спектакля.

Я сделала резкий, неловкий шаг назад, как будто выискивая лучшую точку для снимка. Наехала своей лыжей на лыжу Марка и наступила на неё всем своим весом. А потом, резко вскинув фотоаппарат, толкнула мужчину в плечо.

И в это движение я вложила все свои ненависть, страх и отчаяние.

– А-а-а!

Марк покачнулся. Стараясь сохранить равновесие, он вскинул руки. Кофе выплеснулся на его костюм. Мужчина, зашипев от боли, попытался сделать шаг, но мой вес не давал ему сдвинуться в сторону.

Чтобы удержаться, он рефлекторно схватился за меня, и мы полетели в снег. Он грохнулся первым, выронив телефон и стаканчик с кофе в сугроб. Я, пытаясь сберечь камеру, рухнула сверху. Наши крики и треск ломаемых лыж смешались в какофонию общей катастрофы.

А когда я сползла с тихо ругающегося Марка и встала на четвереньки рядом с ним, Волкова уже оттеснили в сторону и прикрывали телами двое крупных мужчин в чёрных лыжных костюмах. Они что-то говорили людям, и те расступались без возражений.

Пара минут, и о спуске Волкова ничего не напоминало.

Ничего, кроме сидящего на снегу злющего Марка.

На его лице отразилась ярость. Во взгляде было столько ненависти, что можно было поджечь воду. Я попыталась отползти от него подальше, но у меня не получилось.

Марк схватил меня за ногу и резко дёрнул к себе. Я ойкнула и снова растянулась на снегу.

– Ты… – прошипел он, подтягивая меня ближе.

– Я сказала, что я неловкая! – парировала я, делая испуганные глаза и продолжая карабкаться прочь. – Я же говорила! Прости, я случайно!

Я снова сделала несколько шажочков на коленях, и снова полетела на снег, когда Марк дёрнул меня за голень. Но теперь на его лице боролись ненависть и азарт. Я перевернулась на спину и подняла руки с фотокамерой вверх.

– Сдаюсь! Я говорила, что тебе нужен профессионал. Горничная для твоей великой миссии не годится.

Марк выбрался из сугроба и, перекатившись ближе, навис надо мной. На его лице теперь не было ни злости, ни азарта. А вот жажда хищника была. Глядя в горящие глаза Марка, я почувствовала, что между нами возникло притяжение.

Он склонился над моим лицом, словно почуяв добычу. Скользнул взглядом по выбившимся из-под шапочки волосам, лбу, носу, спустился к губам. Завис только на секунду, а потом резко на меня набросился.

Хороший и никакой

Весь день меня знобило и потряхивало. Едва я вспоминала похожий на укус поцелуй Марка, как внутри всё сжималось в тугой, болезненный комок. Мне хотелось стонать и швыряться вещами. Но даже сдерживаясь, я сшибала с полочек гели для душа и вазочки со столов в номерах.

Старшая смены поглядывала на меня с беспокойством. Но сегодня было столько выселений и заездов, что даже постоять времени особенно не было, нее то, что присесть. Это меня и спасло от допроса с пристрастием.

Бегая с тележкой и пылесосом по номерам, я хоть на какое-то время могла отвлечься от происшествия на склоне. Именно так я безопасно называла своё намеренное столкновение с Марком, наше падение в сугроб и поцелуй.

Я никак не могла забыть жалящего прикосновения губ, от которого кружилась и без того плохо держащаяся на плечах голова. И тот шквал, что обрушился на меня после: ярость в его глазах и жгучая, властная настойчивость, от которой до сих пор пылали щёки и подкашивались ноги.

Еле доработав бесконечную смену, я переоделась в пропитавшейся запахами чистящих средств бытовке. Поверх свитера и джинсовых брюк натянула оранжевый пуховик и выскочила на улицу.

Морозный воздух обжёг лёгкие. Я жадно глотала его, надеясь остудить чувства и стереть память. Унять предательскую дрожь внутри. Подставив лицо редким снежинкам и прикрыв веки от удовольствия, зашагала по расчищенной дорожке к общежитию.

– Даша! Постой!

Голос был хорошо знакомым. Я обернулась, стараясь сдержать вздох разочарования. Из старенькой маршрутки, занесенной снегом, вышел Михаил. Его простое доброе лицо расплылось в улыбке. В руке он сжимал какой-то сверток.

– Привет, Миш, – я попыталась улыбнуться недавнему другу, но губы не слушались. – Ты еще на работе?

– Да нет. Закончил уже. Просто тебя ждал со смены. Смотри, что привез.

Он, нерешительно переминаясь с ноги на ногу, развернул свёрток и протянул мне пакет. Я машинально взяла. Внутри лежала пара идеальных, румяных пирожков с капустой. Он уже такие приносил.

– Мама пекла, – с гордостью объяснил он. – Я сразу про тебя вспомнил. Мама тебе привет передавала и в гости звала, как в город поедешь.

Теперь я поджала губы, чтобы не ляпнуть лишнего. Миша был хорошим, работящим и внимательным. Но от его предсказуемой и простоты становилось душно.

С Марком они были приблизительно одного возраста. Но отличались, как мелодия одного инструмента и целого оркестра, как рисунок на плоскости и объёмное изображение.

Рядом с одним из них мир застывал чёрно-белой картинкой, а с другим – взрывался разноцветным фейерверком с опасными переливами. Как вчера во время поцелуя.

Срочно это забыть!

Миша смотрел с улыбкой. Он хотел меня заинтересовать, а я видела совсем другого человека перед собой. И облик водителя маршрутки таял, как возможность простой скучной жизни, которую я упускала навсегда.

Низкий голос. Сильный и обволакивающий: «Объектив выдает дрожь в пальцах. И алчный блеск в глазах». Я заставила себя сфокусироваться на Мише, но он был слишком простым в старой куртке и с мамиными пирожками.

И дело было вовсе не в деньгах. Он просто меня не волновал. Совсем. Нисколько. Ухаживал, как умел, то есть никак. А Марк словно держал меня на поводке не только своим знанием о моей фотоохоте на Волкова.

Каждый его взгляд, слово и прикосновение, откликались во мне волнением. Моментально возникающим трепетом. А на Мишу у меня была реакция, как на снег. Пока не сильно мешает – нормально.

Стараясь побороть неловкость ответила:

– Спасибо, Миш, – голос мой прозвучал слабо. – Это очень мило. У тебя чудесная мама. И пирожки у неё замечательные.

– Не за что! – он засиял. – Может, прогуляемся? Сходим куда-нибудь? В кафешку или караоке?

Он смотрел на меня с таким обожанием и надеждой, что стало физически неловко. Его мысли были такими простыми и понятными. В нём не было двойного дна, той хищной грани, что одновременно пугала и притягивала к Марку. В нем была лишь тихая, провинциальная мечта о счастье.

В кармане звякнула смс-ка. Я открыла сообщение и поджала губы. Тон присланного был угрожающим: «Жду в ресторане "Марико". Сейчас. Марк». Это был приказ, которого я не могла ослушаться.

– Миша, я не могу, – у меня перехватило дыхание. Я закашлялась глядя мимо его плеча. – Очень устала. И голова болит. Смена была тяжелой. Просто валюсь с ног.

Мишино лицо помрачнело, но ненадолго.

– Ну, может, просто посидим в маршрутке? – он кивнул в сторону припаркованного автомобиля. – Ты отдохнёшь, пирожок съешь. Станет полегче. Я печку не выключал, там тепло. Мы поговорим, потом отвезу тебя прямо к общежитию.

Я едва не рассмеялась от абсурдности происходящего. Мишино предложение было таким незначительным на фоне катастрофы, в которую превратилась моя жизнь.

Потому что где-то там, в роскошном ресторане, меня ждал шторм, и я не могла заставить себя остаться в тихой, уютной гавани. Да и не было её уже давно.

Мама болела. А Михаил меня искренне жалел. Просто сочувствовал, и всё. Его забота была как тёплый плед – уютная, но беспомощная против моего жизненного урагана.

В его сострадании не было силы, способной снять тяжёлую ношу моих проблем. Он и дальше будет успокаивать, пока я бегаю по банкам и ищу выход. Ему было достаточно сочувствия, а я ждала действий, которые могли помочь маме.

Миша носил пирожки, и я хотела поскорее от него сбежать. Отделаться любой ценой. И это было бы предательством по отношению к нему. Но не по отношению к себе. Потому что я собиралась бороться за мамину жизнь.

Поспешно спрятав телефон в карман, я заторопилась.