Лайза Джуэлл – И тогда она исчезла (страница 46)

– Ничего себе, – удивляется Лорел, входя в комнату. – Здесь у тебя все по минимуму. Самое необходимое. И ничего лишнего.

– Да, – соглашается Поппи. – Мне нравится, когда все просто. Присядь. – Она выдвигает белое деревянное рабочее кресло с подлокотниками.

– Посмотри. Прибыл мой подарок папе на Рождество. Я сама сделала заказ. Что скажешь?

Поппи открывает дверцу белого гардероба и вытаскивает картонную коробку с логотипом Amazon, а из нее – большую кружку с надписью НЕСНОСНЫЙ КОФЕЙНЫЙ СНОБ.

– О! – восхищается Лорел. – Потрясающе. Ему точно понравится!

– Потому что он такой и есть, верно? Смешной он, когда дело касается кофе. Нужен определенный сорт, иначе папа скажет, что лучше пить воду. Кофе, выращенный только в Эфиопии. Вода, добытая из слез ангелов…

Лорел улыбается и соглашается – в наши дни многие странно относятся к кофе. Сама-то она вообще не может отличить один вид от другого. То же самое и с вином – на вкус все вина кажутся ей одинаковыми, если только не попадется совсем уж отвратительное. Пока она все это говорит, ее взгляд скользит по комнате, задерживаясь на отдельных деталях, и внезапно замирает. Лорел хватается за сердце.

– Поппи, – спрашивает она, поднимаясь с кресла и делая несколько шагов, – откуда у тебя эти подсвечники?

Поппи глядит на верхнюю книжную полку, где стоит пара коротких серебряных подсвечников.

– Не знаю. Всегда там были.

Лорел тянется, чтобы взять один. Он чрезвычайно тяжел, как она и ожидала – ведь это ее подсвечники, взятые во время кражи через четыре года после исчезновения Элли. Те самые, которые, как Лорел всегда полагала, взяла Элли.

– Вообще-то они мне не нравятся, – признается Поппи. – Думаю, они были у мамы. Забирайте их, если хотите.

– Нет. – Качая головой, Лорел возвращает подсвечник на место. В животе у нее все перекручивается. – Нет. Они твои. Пусть у тебя и остаются.

49

В прошлом

Элли выглядела так, будто была сделана из воска. Она лежала на кровати, освещенная синеватым лунным светом, проникавшим в комнату через маленькое окно под потолком. За окном на резком ветру шуршала листва, треща и хлопая, как отдаленный фейерверк. Элли попыталась спустить ноги с кровати, но они были слишком слабы. Когда она ела в последний раз? Шесть дней назад? Может, семь? Элли не могла вспомнить.

Она была в полубреду, но на каком-то подсознательном уровне с ужасом понимала, что Ноэль ее бросила. Элли могла слышать, как время от времени наверху плачет ее ребенок, и боль исходила из ее сердца, направляясь к каждой клеточке тела. Хотелось позвать на помощь, но голоса не было. Желание жить тоже пропало. В голове пульсировала боль, вспыхивали далекие образы. Так ночью в свете молнии видна окружающая местность. Перед глазами Элли начали на миг появляться картины, сменяя одна другую.

Мама заваривает чайный пакетик в кружке. Папа застегивает куртку. Тео бросает мячик своей маленькой белой собачке. Ноэль перелистывает домашнюю работу Элли, поправляя очки на носу. Дом, который семья Мэк однажды арендовала на острове Уайт. За забором в поле стоит бледно-коричневый пони и ест из рук яблоки. Поппи на кровати Элли – малышка лежит на спине, складывая буквой «о» красный крошечный ротик. Ханна вертит головой из стороны в сторону, и длинный, до талии, конский хвостик вращается у нее над макушкой, как пропеллер. И вдруг – похороны Элли. Мама рыдает. Папа рыдает. На крышке гроба, будто комья земли, лежат трупы хомяков.

Элли видит, как всплывает над гробом.

Видит, как поднимается все выше и выше.

Внизу видит комнату, свое последнее пристанище. Диван-кровать. Грязные, нестираные простыни, скомканное пуховое одеяло. Пластмассовые клетки, заполненные смертью. Мусорное ведро, переполненное пустыми пакетами из-под чипсов. Засоренный унитаз с коричневыми потеками, состоящими из ржавчины и бактерий.

Элли скрестила руки на груди.

Закрыла глаза.

Позволила себе воспарить высоко-высоко, и там, в небесах, почувствовала, как ее кожи касается облако. Потом мама крепко обняла Элли, и та ощутила мамино дыхание на своей щеке.

50

Когда Поппи было года два или три, я решила продать права аренды моего дома. Ты изредка давал мне немного на ребенка, но я была слишком горда, чтобы просить у тебя больше, да мы никогда и не говорили о деньгах. Но я была бедна в то время, Флойд. По-настоящему бедна. Работать я могла, только когда Поппи была с тобой, то есть всего лишь половину времени. Потому и выбрала такой способ – большой трехэтажный дом не был нам необходим. Мы обошлись бы и маленькой квартиркой.

Но я, конечно, помнила, что есть огромное препятствие.

Та чертова девчонка.

В какой-то момент она испустила дух. Когда точно, не знаю. Но скажу тебе, это было к лучшему. Да, именно так. В газетах писали, что поиски были прекращены. Мне стало ясно, что Элли считают беглянкой. Поэтому я решила сымитировать ее побег.

Я сохранила сумку, с которой она пришла ко мне домой. Не правда ли, это доказывает, что я намеревалась дать ей уйти, то есть я не была совсем уж плохой. Я достала из ее сумки ключи и когда увидела, что мать вышла из дома, а в руках у нее надувной жилет для плавания, то вошла через черный ход, взяла кой-какие вещи, которые, как я думала, девочка взяла бы с собой, если бы и вправду направлялась за границу: старый ноутбук, немного налички, пару подсвечников, которые в принципе она могла продать. Мне всегда нравились те подсвечники – они стояли на пианино возле стола, за которым мы занимались математикой. Однажды я восхитилась ими, и девочка сказала, что надо бы отправиться на Antiques Roadshow[53] и узнать, сколько они стоят.

Еще я взяла торт. Когда я увидела его, то вспомнила тот день, когда славная мать девочки принесла нам два куска еще теплого шоколадного торта вместо шикарных булочек, и девочка спросила: Его испекла Ханна? Мать ответила: Да. Только что. Элли повернулась ко мне: Моя сестра делает самые вкусные в мире торты. Вам никогда не удастся съесть шоколадный торт лучше этого. Не помню ни сам торт, ни то, был ли он лучшим в мире, но помню лицо девочки, когда она сказала мне это. Предвкушение сияло в ее глазах, а потом его сменило откровенное удовольствие, с каким она ела тот торт.

Все это довольно странно. Я имею в виду мое отношение к девочке. Ты знаешь, Флойд, когда я оглядываюсь назад и вспоминаю дни, когда занималась с ней математикой, то чувствую уверенность, что все это мне пригрезилось. Клянусь, теперь я и понятия не имею, вообще никакого, что же такого видела в ней.

В конце концов, она была просто девочкой. Как ни крути, но так оно и есть.

Я все перерыла, пока искала ее паспорт, – ведь он должен был стать ключом ко всему, – но никак не могла его отыскать. И тогда мне в голову пришла блестящая мысль. Пока я занималась с Элли, то наблюдала за всеми обитателями дома и видела ее сестру. Девочки были очень похожи. На первый взгляд почти неотличимы. Поэтому я пошла в спальню сестры и менее чем за минуту нашла ее паспорт. Сунула его в большую сумку с компьютером, подсвечниками и тортом в пластиковой коробке. Через десять минут я уже была дома.

Трудно говорить о том, что было после, потому что и в самом деле потребовалось определенное варварство – я должна быть честной. Вскоре после того, как девочка скончалась, ко мне пришли соседи с жалобой на странный запах. Я сказала им, что протекла канализация. А потом перенесла девочку на чердак и засунула в сундук. Когда же Поппи осталась ночевать у тебя, я вынула ЕЕ – я говорю ЕЕ, но, наверное, в то время уже было бы точнее говорить ЭТО – и бросила в багажник моей машины. Туда же швырнула рюкзак, в котором уже лежали одежда Элли и паспорт ее сестры. В ночной темноте я поехала в Дувр. Где-то у черта на куличках нашла тихий переулок, положила на дорогу несколько ЕЕ костей, переехала их машиной и бросила в канаву. Рядом бросила рюкзак. Поверх всего ногами нагребла листву и грязь, а потом быстренько смоталась. Через несколько миль мне на глаза попалась муниципальная свалка. Туда я и выкинула остальные ЕЕ кости.

Я думала, что полиция найдет все очень скоро. Ведь я почти ничего не сделала, чтобы скрыть останки. Наверное, хотела, чтобы их немедленно нашли. Чтобы все закончилось. На каком-то подсознательном уровне я желала, чтобы меня поймали. Ведь я даже не подумала о криминалистическом аспекте – там остались волокна, следы шин и много чего еще. Но проходил месяц за месяцем, и будто ничего и не было. Казалось, я вышла сухой из воды. Полностью.

В то время лондонский рынок недвижимости упал, и я решила не продавать права аренды, то есть оставить дом себе. Жизнь, так сказать, вернулась в нормальное русло.

Ну, я говорю нормальное, но, боже милосердный, разве это нормально – жить с маленьким ребенком? Эта кроха была сама себе хозяйка. Для меня она стала монстром. И утром, и в полдень, и даже среди ночи она не хотела ничего, кроме сладкого. На хлопьях, на фруктах, абсолютно на всем должна была быть ее любимая Нутелла, иначе Поппи отказывалась есть. Она не спала ни ночью, ни в детском саду. Она была злой к другим детям. Лупила их почем зря и сбивала с ног, подставляя подножку. Меня постоянно вызывали на разборки. А когда я раз в неделю привозила ее в твой дом, о, она становилась прекрасным маленьким ангелочком. Папочка был для нее всем. Папочка то, папочка это. Сначала мне, конечно, нравилось, ведь она была моей надеждой вернуться к тебе – или хотя бы приезжать время от времени. В этом отношении все работало идеально. Но потом я заметила, как вы двое начали становиться командой и отделяться от меня. Ну, похоже на то, как было у тебя с Эс-Джей. История повторилась. Поппи сидела у тебя на коленях, теребила твои волосы и смотрела сквозь меня, будто я была для нее ничем. А может, меньше, чем ничем.