Лайза Джуэлл – И тогда она исчезла (страница 34)
– Сколько времени им понадобится, они не сказали? – спросил ты. – Строители. Назвали конкретную дату?
Я поняла, что на самом деле ничего не изменилось. Только потому, что моя матка когда-то приютила созданный тобой и мной зародыш, я не собиралась предъявлять никаких особых требований ни к тебе, ни к твоему времени.
И еще был твой адский ребенок, Сара-Джейд. Она одновременно и ненавидела тебя, и нуждалась в тебе, сбивая тебя с толку. Эта девчонка расстраивала тебя, колошматила и плевала тебе в лицо. Но ты упорно терпел ее удары и плевки. Бывало, она часами не хотела слезать с твоих колен, когда тебя ждали дела. И была моя утроба. К ней на короткий миг прикоснулась новая жизнь, но осталось лишь эхо неуслышанного сердцебиения нашего мертвого ребенка. И я была не в состоянии дать разумное объяснение всему, что с нами случилось.
Ты опять начал использовать презервативы, поскольку было ясно, что мне нельзя доверять. А значит, не будет нашего общего ребенка, и мне надо было примириться с этим.
Я и вправду изо всех сил старалась примириться с такой реальностью, Флойд. Я пыталась в течение двух долгих лет. Мне стукнуло сорок три. Потом сорок четыре. И тогда ты начал искушать судьбу, вероятно, полагая, что у меня не осталось яйцеклеток. И однажды ночью, когда ты обнаружил, что у тебя закончились презервативы, ты сказал:
– Неважно, я просто вовремя прерву свои действия. Я успею. Я проворный.
Ну, ясное дело, ты не успел. Ни рано, ни быстро, ни вовремя. А потом все произошло снова. У меня не было менструации. Я купила тест. Появились две розовые линии. Три дня я чувствовала себя на гребне волны: солнце сияло мне в лицо; ветер ласково трепал мои волосы; повсюду, куда бы я ни пошла, на арфах играли ангелы. Я записалась на УЗИ, но на этот раз ничего не сказала тебе – могла не выдержать, когда ты разочарованно вздохнешь в тишине кабинета, когда молча выпустишь мою руку. Но добраться до клиники я не успела. Твой ребенок умер и вывалился из меня. Было совсем немного крови. Если бы я не сделала тест, то подумала бы о простом нарушении цикла.
Я позвонила в клинику и отменила запись на УЗИ.
Я так и не сказала тебе ни об участи нашего второго ребенка, ни о самом ребенке.
И это было в тот самый день, Флойд, когда я впервые пришла в дом Элли Мэк. В тот самый день твой ребенок умер внутри меня. Я должна была налепить улыбку и притворно сохранять дружеское расположение. Сидеть в комнате с избалованной симпатичной девочкой и пушистой кошкой, окруженными вещами семейного уюта: фотографиями, брошенной как попало обувью, дрянными книгами в мягких обложках и мебелью из
Но я ничего не сказала. Нет. Я выпила прекрасный чай, который ее мать заварила для меня и подала в кружке, украшенной надписью «Сохраняй спокойствие и приберись у меня на кухне». Я съела вкусные булочки, покрытые шоколадной крошкой.
У меня получилось – урок прошел удачно.
Свои тридцать пять фунтов я заработала тяжелым трудом.
Я чувствовала себя спокойно, когда вечером покинула дом Элли Мэк. Полмили до своего дома я прошла пешком.
Было холодно. Пронизывающий ветер с мелкими льдинками обжигал тыльную сторону моих рук. Я шла медленно, наслаждаясь темнотой и болью. Внезапно я почувствовала, как во мне нарастает уверенность, что так или иначе все было связано. Умерший младенец и избалованная девочка слились воедино. Одно уравновесило другое.
Я возвратилась домой, но не позвонила тебе и даже не взглянула на телефон, чтобы увидеть, звонил ли ты. Я посмотрела сериал и постригла ногти на ногах. Выпила бокал вина и приняла очень долгую ванну, позволив потокам воды устремляться вверх между моими ногами, смывая последние капли – последние оставшиеся следы твоего ребенка.
Я думала о девочке по имени Элли Мэк, о ее больших способностях и прекрасном личике; о ее медового цвета волосах, небрежно связанных в пучок; о подвернутых под себя ногах в носочках; об изящных руках, на которые натянуты рукава; об окружавшем ее аромате яблок и зубной пасты, чистых волос. Думала о самой девочке – об ее заинтересованности в учебе, мягкости, совершенстве. Элли была окружена сиянием. Держу пари, уж она-то никогда не говорила родителям, что ненавидит их. Могу поспорить на что угодно, что она не плюет в них и не швыряет свою еду через всю комнату.
Она была прекрасна и довольно любезна. Она была во всех отношениях замечательна и очень привлекательна.
И должна признаться, я стала почти одержима ею.
32
В тот же день Лорел навещает свою мать Руби.
– Еще не спишь? – спрашивает Лорел, кладя сумочку на пол и сбрасывая пальто.
Руби причмокивает и вздыхает.
– П-п-п… Похоже на то.
Лорел улыбается и берет ее за руку.
– В пятницу мы выпили за твое здоровье, – сообщает Лорел, – на вечеринке по случаю дня рождения. Все мы очень скучали по тебе.
Руби закатывает глаза, словно желая сказать:
– Да, выпили. И угадай, что еще случилось? Я познакомилась с Бонни!
Руби широко распахивает глаза и притрагивается кончиками пальцев к своим губам.
– У-у-ух ты!!
– Да. Ух ты. Бонни хорошая. Я знала, что такой она и окажется. Приятной. Такой, кого хочется обнять.
– Т-т-т-толстая?
Лорел смеется.
– Нет. Не толстая. Просто с пышной грудью.
Руби наклоняет голову и смотрит на собственную плоскую грудь, ту самую грудь, какую передала своей дочери. Мать и дочь смеются.
– П-п-парень? Все счастливы?
– Да! – отвечает Лорел с преувеличенной уверенностью. Ее мать протянула свое печальное существование далеко за зону комфорта, чтобы увидеть дочь счастливой. – Действительно счастливы. Все и вправду идет хорошо!
Лорел замечает вопрос в глазах матери и потому быстро меняет тему, справляясь о здоровье, аппетите. Не слышала ли мама что-нибудь о своем безнадежном брате, который переехал в Дубай в тот же самый день, когда Руби перевезли в дом престарелых?
– Я больше не увижу тебя, – говорит мать, когда Лорел надевает пальто.
Лорел заглядывает ей глубоко в глаза. Потом наклоняется, обнимает и шепчет на ухо:
– Я увижу тебя на следующей неделе, мама. А если не получится, то хочу, чтобы ты знала. Ты была лучшей и самой удивительной мамой в мире, и мне чрезвычайно посчастливилось, что ты так долго со мной. Я обожаю тебя. Все мы тоже. И вообще невозможно кому-то быть лучше тебя. Хорошо?
Лорел чувствует, что мать кивает. Мягкий пух ее волос, словно дыхание, гладит щеку Лорел.
– Да, – произносит мать. – Да. Да. Да.
Лорел вытирает свои слезы, заставляет себя улыбнуться и лишь потом отрывается от матери.
– До свидания, мама, – говорит она. – Я люблю тебя.
– Я-я-я люблю тебя т-т-тоже.
На секунду Лорел застывает в дверном проеме и смотрит на мать, будто хочет на всю свою жизнь запомнить, как она выглядит сейчас, и сохранить восхитительное ощущение, что в этом мире у нее, у Лорел, есть мама.
На парковке Лорел некоторое время сидит без движения в своем автомобиле. Она позволяет себе поплакать целых тридцать секунд, затем уговаривает себя перестать. Желание умереть и смерть, как правило, не связаны одно с другим. Но сейчас, кажется, это нечто значительно большее, чем просто желание матери умереть. Кажется, такое желание прибывает откуда-то изнутри, из непостижимого уму таинственного места, как бывает, когда думаешь о старом друге ровно за секунду до того, как сталкиваешься с ним. Или когда ощущаешь скорое начало грозы еще до того, как появится туча. Или когда что-что необъяснимое гонит собаку в темный угол дома, чтобы там умереть.
Лорел вынимает из сумочки телефон и некоторое время смотрит на него, ничего не предпринимая. Ей хочется поговорить с кем-нибудь. С тем, кто знает ее гораздо лучше других.
Ее рука тянется к цифрам, чтобы позвонить Полу. Но она не звонит.
33
В своей жизни я несколько раз испытала пылкую любовь к девушкам. Это были девушки из стильных шикарных журналов, где я раньше работала. Роскошные девушки. На самом деле я ненавидела их всех. Но в то же время томилась по ним, особенно по веселым и дружелюбным. Непреклонные, строгие и требовательные тоже нравились мне: они были почти как я, только с лучшими генами. Но забавные, милые девушки, которые благодарили меня, если я придерживала для них дверь, или те, кто делал туповатое лицо, если возникали проблемы с расходами, – боже, как я хотела их. Не в сексуальном плане, конечно. Но я желала знать, каково это – быть ими. Идти вот такими по улицам, всегда оказываясь в правильных местах. С солнцем, сияющем на волосах медового цвета. Когда открыты все двери. Когда оборачиваются все мужчины поголовно, если проходят мимо. Или когда вечеринки начинаются в тот самый момент, когда эти девушки входят в дверь.
Я оберегала свою замкнутую личность во многих отношениях. Чувствовала себя в безопасности, когда была невидимой. Тогда никто ничего от меня не ждал, не питал никаких надежд на мой счет. И когда мне исполнилось восемнадцать, а я все еще жила в родительском доме, всем было легко отпустить меня, поскольку никто не рассчитывал, что я сделаю что-либо важное или стану звездой. Но в то же время было ощущение некой двойственности. С одной стороны, я хотела быть похожей на этих привлекательных, чудесных девушек, с другой же – я чувствовала, что во многом превосхожу их.