Сегодня наконец потеплело, и на площадке яблоку было негде упасть. Там было множество ребятишек возраста Энтони, которые играли вместе. Два мальчика и девочка носились друг за другом по горкам. Они громко смеялись, и им явно было очень весело. Еще четверо играли в «Повтори движение» на лужайке рядом с площадкой: то поднимали руки, то опускали их, потом ползали, потом хлопали в ладоши. Еще одна компания играла под лазалками.
Две девочки продавали мороженое, роль которого исполняли щепки. «Покупатели» выстроились в очередь к «прилавку», делали заказы, расплачивались деньгами-щепками и делали вид, что с аппетитом поедают лакомство, после чего подходили за добавкой. Наблюдать за этим было бы умилительно, если бы мне так сильно не хотелось разрыдаться.
Энтони до всего этого как до луны пешком. Интерактивные игры. Воображаемые игры.
Друзья.
Все эти вещи, которые другие дети делают спонтанно и естественно, для Энтони приходится разбивать на отдельные кусочки, над каждым из которых Карлин работает с Энтони часами, неделями и месяцами, прежде чем Энтони, возможно, научится делать вид, что деревянная щепка — это ванильное мороженое. Но все это будет отнюдь не ради невинного чистого удовольствия. Он будет делать это ради того, чтобы в награду получить вожделенные «Принглз» или чтобы Карлин наконец перестала донимать его и оставила уже в покое. Ведь это именно то, чего он хочет. Чтобы все оставили его в покое. В одиночестве. Потому что это приносит ему удовольствие.
На площадке Энтони интересуют исключительно качели, и ничего больше. Но я вижу, как другие ребятишки играют, и мне хочется большего, мне надоедает стоять на одном месте, раскачивая качели. Я несколько раз переставала качать и спрашивала, не хочет ли он попробовать скатиться с горки, поиграть с другими детьми или пойти в песочницу. Он любит песок. Но с качелями не сравнится ничто, и он непреклонен. Поэтому я продолжала качать его. Я чувствовала себя деморализованной, и мне казалось, что на нас все косятся.
Ну почему я не могу радоваться тому, что он счастлив в одиночестве на качелях? Почему я упорно считаю, что для счастья он должен делать то, чего от него хочу я? Потому что мир заполнен людьми, Энтони, а не качелями, а я хочу, чтобы ты был счастлив в мире, а не только на качелях. Неужели я слишком многого хочу? Неужели хотеть этого — эгоизм?
Все остальные дети на площадке способны играть самостоятельно и не сидят на качелях все утро, поэтому их мамы могли позволить себе устроиться вместе за одним из столов для пикника. А я качала Энтони и издали слушала, как они болтают и смеются, как им весело вместе. И чувствовала себя так, как будто снова вернулась в свой восьмой класс — белой вороной, исключенной из общего круга.
Говорят, что сейчас аутизм диагностируют у одного ребенка из ста десяти, но я не знаю ни одну другую мать в нашем городке, у чьего ребенка был бы аутизм. Где они все? Где? Я уже полгода как ушла с работы, и мне отчаянно не хватает взрослого общения. Разговоров. Утренних совещаний.
Друзей.
Карлин и Риа заходят каждый день, но они занимаются с Энтони. Они не считаются. А Дэвид реагирует так, как будто я прошу его в одиночку перекрыть крышу, каждый раз, когда я задаю ему простейший вопрос. Наверное, я слишком остро на все реагирую, потому что у меня сейчас месячные, но я вдруг поняла, как мне одиноко, глядя на компанию этих женщин. Компанию, в которую меня никогда не примут. Как это было в восьмом классе с компанией популярных девочек с их идеальными прическами, как у Фарры Фосетт, и модными джинсами «Джордаш». Я ненавидела их и в то же время до боли хотела стать одной из них.
Мы прокачались на качелях больше часа, когда те мамы позвали детей к столу перекусить. Дети подошли. Мамы открыли нарядные корзиночки для пикника и стали раздавать сэндвичи, йогурты, четвертинки апельсинов, сырные палочки, крекеры и коробочки с соком.
Пикник на площадке. Не для нас.
Нам пора было домой. Я заранее трижды сказала Энтони, что мы скоро пойдем, что иногда срабатывает, но не в этот раз. Когда я остановила качели, он завизжал и замахал руками, но когда я тут же не продолжила его качать, а вместо этого стала снимать с качелей, он устроил дичайшую истерику. Все его тело напряглось, и он завопил так, как будто его убивают. Мне пришлось употребить все мои силы на то, чтобы вытащить его с сиденья, унести его сорок пять фунтов живого веса, вопящих от горя разлуки с качелями, на которых он только что провел полтора часа, с площадки и не оглядываться на мамаш за столом, которые, я уверена, все это время смотрели на меня с осуждением, думая: «Слава богу, что я не ОНА». В точности как в восьмом классе.
Я затолкала Энтони в машину, как можно быстрее включила ему «Барни», и он успокоился. Какое счастье, что есть Барни. А потом мне пришла в голову идиотская идея по пути домой заехать в аптеку. У меня сегодня утром начались месячные, а тампонов оставалось всего пара штук. Будь на моем месте любая из тех мамаш с площадки, идея заехать по дороге домой в аптеку, если у нее месячные, а тампонов осталось всего пара, совсем не была бы идиотской. Она заскочила бы туда и преспокойно поспешила дальше по своим делам, и никаких проблем. Возможно, она даже не вспомнила бы об этом мимолетном эпизоде к вечеру. Но для меня это была исключительно идиотская идея. Никогда этого не забуду.
Мы всегда едем с площадки прямо домой, и я всегда сворачиваю с Сентер-стрит на Пиджен-лейн, но аптека в другой стороне. Я надеялась, что Энтони ничего не заметит. Что ему будет без разницы. Что это займет всего несколько минут. Надо же было быть такой идиоткой.
Как только я выехала с парковки налево, а не направо, Энтони завизжал. Когда я продолжила ехать, он начал колотить ногами по спинке моего кресла. Надо было сразу же развернуться и поехать домой, но я не вняла. Он начал вопить, мотая головой и хлопая руками, пытаясь вырваться из своего кресла, как будто его били ножом.
Исполненная железобетонной и опять-таки идиотской решимости сделать простейшее и совершенно необходимое дело, я доехала до аптеки, но зайти туда у меня не оказалось никакой возможности. Я попросту физически не смогла бы дотащить его до входа в том состоянии, в каком он находился. О том, чтобы оставить его в машине одного, не могло быть и речи, а что бы то ни было объяснить ему рационально не представлялось возможным.
«Маме нужны тампоны, милый. Пожалуйста, прекрати истерику. Мы будем дома через пять минут».
Поэтому я поехала домой.
К ужину тампоны у меня закончились. Но рисковать получить еще одну истерику в машине я боялась, поэтому мне пришлось дожидаться Дэвида, чтобы можно было съездить в аптеку одной. Чтобы продержаться до его возвращения, я соорудила из нескольких слоев мятой туалетной бумаги самодельную прокладку. Но Дэвид задержался на сорок пять минут (и даже не позвонил, чтобы предупредить!), а от туалетной бумаги в качестве прокладки толку оказалось не очень много, так что кровь протекла на мою любимую юбку.
И снова все как в восьмом классе. Хорошо хоть эта маленькая авария произошла дома, а не на площадке на глазах у тех мамаш.
Пока я во второй раз за сегодня ехала в аптеку, мне вдруг подумалось, что я провела всю свою жизнь с восьмого класса в страхе опять оказаться белой вороной, изо всех сил стараясь вписаться, быть принятой. Энтони все это совершенно не волнует. Ему и в одиночестве вполне неплохо. Ему это нравится. Его не заботит, что о нем думают люди. Он не станет требовать купить ему дорогую дизайнерскую одежду или последнюю модель кроссовок за сто долларов. Он не начнет пить или курить травку, чтобы произвести на кого-то впечатление. Он не станет делать что-то только потому, что все это делают.
Ему все равно, что другие люди носят, думают и делают. Ему нравится то, что ему нравится. Он делает только то, что хочет делать. До тех пор, пока я не говорю ему, что пора идти домой, и не стаскиваю его с качелей.
Я подумала о тех ребятишках, которые играли в «Повтори движение» на площадке. Энтони никогда не будет ничего ни за кем повторять. Но и примером для подражания тоже ни для кого никогда не будет. Раньше от этой мысли у меня защемило бы сердце и из глаз потекли слезы, но тут я вдруг ощутила неожиданное умиротворение.
Он попросту не играет в эти игры.
Глава 22
Я качаюсь на качелях на детской площадке. Я люблю качаться. Когда я качаюсь, оказываюсь в своем теле.
Обычно я знаю, что у меня есть руки, но если происходит что-нибудь интересное, если я считаю, думаю или смотрю телевизор, мое тело куда-то пропадает. У меня нет голоса, поэтому люди иногда ведут себя со мной так, как будто у меня нет и тела тоже, как будто меня самого тоже нет. И потому, что бо́льшую часть времени я не осознаю свое тело, мне кажется, может, они правы. Может, меня в самом деле нет.
Когда я качаюсь, я есть.
Я часто зацикливаюсь на какой-то одной мысли. Если я нахожу мысль, которая мне нравится, я думаю ее снова, потому что это приятно. Такие мысли, как «Принглз». «Принглз» ужасно вкусные, мне никогда не хочется съесть только одну. Мне хочется съесть еще, и еще, и еще, и еще. Если я нахожу вкусную мысль, мне хочется подумать ее еще, и еще, и еще, и еще. Но если я думаю ее слишком долго, мне не просто хочется ее думать. Мне ПРИХОДИТСЯ ее думать, потому что я начинаю бояться, что если я перестану ее думать, то она потеряется навсегда. Поэтому мой ум зацикливается на одной и той же мысли. И когда такое происходит, все остальное перестает существовать.
