Лайза Дженова – С любовью, Энтони (страница 14)

«Черт побери, что же мне надеть?»

Ей приходит в голову, что она как минимум раз в неделю сталкивается с этим нелепым вопросом с другой стороны, с Софи, своей тринадцатилетней дочерью, которая уже на всех парах входит в подростковый возраст. Обе младшие девочки, полностью экипированные и готовые выходить, стоят и ждут перед дверью, а Софи, полуодетая и в слезах, все еще психует в своей комнате посреди разбросанной одежды. «Я никуда не пойду! Мне совершенно нечего надеть!»

Куда больше озабоченная тем, что девочки опоздают в школу, нежели истерикой Софи, Бет обыкновенно прибегает к какой-нибудь первой пришедшей на ум банальности. «Ты прекрасно выглядишь. Просто будь собой, и никому не будет никакого дела до того, что на тебе надето. Давай скорее, пора ехать!»

Теперь Бет понимает, почему Софи в ответ только закатывает глаза и плачет еще сильнее. Пожалуй, ей стоит извиниться перед дочерью и отвезти ее в Хайаннис-молл на шопинг.

Она пытается последовать собственному же совету. «Будь собой». Но кто она? Она жена Джимми и мать. А если они разведутся, если она перестанет быть миссис Джеймс Эллис и останется только матерью, значит часть ее личности исчезнет? Она уже страшится этого и ощущает это — на физическом уровне, как будто от нее разом отсекли хирургическим скальпелем какую-то большую и жизненно необходимую часть. Без Джимми она перестала быть той, кем себя знала. Как такое возможно? Кто она теперь?

Она переворачивается на другой бок и устремляет взгляд на шкаф. В нем царит образцовый порядок. В этом смысле он является отражением ее личности. Но в остальном в нем от ее личности нет ничего. Она садится на кровати и смотрит на себя в зеркало на двери спальни: светлые, доходящие до подбородка волосы давно не мыты и спутались, голубые глаза запали и потухли, розовая пижама вся в катышках. «Это не я».

Она выбирается из постели и, выйдя в коридор, снова принимается разглядывать фотографии на стене. На самых последних портретах она видит исключительно жену и мать. Ей всегда нравилось, как она выглядит на этих снимках: волосы не слишком пушатся, макияж аккуратный и не бросается в глаза, ногти ухоженны, одежда отутюжена. Но сейчас, когда она внимательно вглядывается в свое лицо, собственная улыбка кажется ей вымученной, неестественной, а поза напряженной, как будто она не она, а картонная фигура с ее лицом. Как будто она позирует. Бет перемещается дальше во времени и переходит к самому давнему семейному фото и портрету с их свадьбы. На них гораздо лучше видна та женщина, какой она себя считает. В ее улыбке сквозит естественная раскованность, глаза светятся радостью. Куда подевалась эта женщина?

Она вскидывает глаза к потолку, и решение неожиданно приходит само собой, точно ниспосланное ей откуда-то свыше. Чердак!

Она встает на цыпочки, тянет за болтающийся белый шнур, раскладывает деревянную лестницу и начинает подниматься по ступенькам. Наверху ее встречает плотная стена спертого нагретого воздуха. Погода под конец мая стояла солнечная, но прохладная, не выше шестнадцати градусов, но скопившееся под крышей тепло создает у нее ощущение лета.

Она медлит, прежде чем окончательно решиться нырнуть внутрь. Крыша низкая и наклонная, из деревянного потолка там и сям торчат гвозди, поэтому стоять в полный рост невозможно и опасно. А пол так и остался недоделанным, в центре поперек чердака уложено всего несколько досок, похожих на мостик, переброшенный через море розовой стекловаты.

Бет не любит приходить сюда из опасения, что она или забудет про низкий потолок и поранит голову о гвозди, или случайно ступит мимо доски и провалится сквозь слой стекловаты вниз, в гостиную. Из-за этого она обыкновенно наведывается на чердак всего дважды в году: сразу же после Дня благодарения за елочными игрушками и первого января, чтобы вернуть елочные игрушки на место. Поднялась-спустилась, пришла-ушла, не задерживаясь.

В дальнем конце беспорядочной кучей свалены вещи Джимми — удочки, прислоненные к скату крыши, две из которых упали, спутанные сети, ящики с инструментами, один из которых открыт, набор клюшек для гольфа, разбросанных по полу, точно палочки для игры в бирюльки, пустая сумка для гольфа, одинокая туфля для гольфа, доска для серфинга, грабли для ловли моллюсков и ведро.

«Ох уж этот Джимми».

Бет мысленно возмущается им и с трудом удерживается от побуждения привести тут все в порядок. Она не за этим сюда пришла.

Чуть в сторонке от его барахла стоят три напольных вентилятора и два оконных кондиционера. За ними, аккуратно составленные в ряд, стоят шесть объемистых пластиковых контейнеров, на которых ее почерком, черным маркером на полосках скотча написано: «Рождество», «Хеллоуин», «Зимние вещи». По два контейнера на каждую позицию.

Оба зимних контейнера сейчас пустуют. Они с девочками до сих пор надевают зимние куртки по утрам и вечерам, да и зимние сапоги тоже не простаивают без надобности: почва наконец-то полностью оттаяла и сезон грязи в самом разгаре. Каждый год примерно в это время или на неделю-две попозже Джимми под ее руководством уносил все зимние вещи на чердак и возвращался с вентиляторами и кондиционерами. Она вздыхает, подумав о том, что теперь это будет ее забота.

Самый последний контейнер, далеко в углу, помечен надписью «Бет». Его крышка покрыта толстым слоем пыли. Она не открывала этот контейнер лет десять. С ощущением предвкушения и страха одновременно она по-турецки садится на пол перед ящиком и открывает крышку.

Первым делом она извлекает оттуда красную летающую тарелку с подписями всех членов ее команды по фрисби и, покрутив ее в руках, принимается разглядывать каждое напутствие и каждую подпись. Джонни К.! Ее четырехлетняя безответная любовь времен учебы в Ридовском колледже! Она много лет о нем даже не вспоминала. Он был такой славный парень. Готовился к поступлению на медицинский факультет. Интересно, где-то он сейчас? Наверное, выучился и стал известным врачом, который не изменяет своей жене.

Следующей на свет извлекается стопка билетных корешков, перетянутая резинкой. «Роллинг стоунз» «Стомп», «Рент», Цирк дю Солей, Метрополитен-музей, билет на самолет из Портленда до Нью-Йорка, еще один до Нью-Мехико, даже корешки от билетов в кино, на каждом из которых аккуратно написано имя бойфренда, с которым она туда ходила. Она не помнит, когда в последний раз была на концерте (пожалуй, это были «Роллинг стоунз»), а ее последний перелет был из Нью-Йорка на Нантакет, в один конец. Бет скучает по отпускным поездкам в новые места, по бродвейским шоу и музеям (обязательные походы с каждой из дочерей в музей китобойного промысла в третьем классе не считаются).

Она перебирает свои студенческие билеты и пропуска, фотографии с вечеринок и каникул. Адский начес на голове и жирно подведенные бирюзовым глаза вызывают у нее смех. Ох уж эти девяностые!

Потом она натыкается на стопку поздравительных открыток и некоторое время сидит, собираясь с духом, прежде чем их пересмотреть. Все они от ее матери. Она перечитывает их все, начиная с поздравления с шестнадцатым днем рождения, впитывая каждое слово, каждое «люблю тебя! мама», утирая глаза рукавом пижамы каждый раз, когда слова начинают слишком сильно расплываться, чтобы можно было прочитать их сквозь слезы.

За год до того, как Бет переехала на Нантакет, летом ее матери удалили небольшую опухоль, которую обнаружили в груди. Врач сказал, что они все вырезали. После операции она прошла курс облучения и химиотерапии. Все протекало без осложнений. Все выглядело хорошо.

Когда в сентябре Бет переехала в Нью-Йорк, у ее матери выпали волосы. Это была первая работа Бет после колледжа, должность младшего редактора в журнале «Селф». Мать настояла на том, чтобы она поехала и жила своей жизнью. Она заверила дочь, что с ней все будет в полном порядке.

Но все вышло совсем не так. Оказалось, что вырезали не все. В ноябре была повторная операция, на этот раз ей удалили всю грудь целиком и несколько лимфатических узлов. У Бет сжимается сердце. Если бы они сделали это с самого начала! И снова доктора сказали, что они все вырезали. Они с Бет праздновали это все выходные в честь Дня благодарения, радостные и благодарные.

Но радовались они напрасно, потому что микроскопические частицы рака успели покинуть грудь до того, как доктора удалили ее, и пустились в плавание по телу ее матери, подыскивая себе новое местожительство. Первой они нашли печень. А за ней легкие. В январе мамы не стало.

Бет держит в руках последнюю открытку, последнее «люблю тебя, мама». Это был ее двадцать третий день рождения, и ей тогда даже в страшном сне не могло привидеться, что мама не доживет до того дня, когда ей исполнится двадцать четыре, тридцать, тридцать восемь.

Она потом часто задавалась вопросом, вышла бы она замуж за Джимми, будь ее мать жива. После похорон она обнаружила, что встать с постели и пойти на работу стало для нее задачей практически непосильной. Помнится, она тогда чувствовала себя абсолютно не в состоянии исполнять свои обязанности, пусть даже они и ограничивались такими относительно нехитрыми вещами, как отвечать на телефонные звонки, принимать факсы и назначать совещания. В очередной раз продемонстрировав где-нибудь свой непрофессионализм, она с огромным трудом сдерживалась, чтобы не разразиться потоком слез. Ей отчаянно нужна была передышка. Она кое-как дотянула на работе до июня, потом уволилась и уехала из Нью-Йорка. На Нантакет.