Лайонел Дамер – Мой сын – серийный убийца. История отца Джеффри Дамера (страница 8)

Эта женщина была помощником учителя, и я не знаю точной природы их отношений – знаю только, что Джефф проникся к ней определенной симпатией. Возможно, эта женщина каким-то образом подружилась с ним. Возможно, она пыталась пробиться сквозь изоляцию, видя растущую в моем сыне опасность лучше, чем Джойс или я. Возможно, это была не более чем улыбка или прикосновение, которыми она небрежно одарила Джеффа, и именно они показались ему чем-то чудесным и восхитительным.

Много лет спустя, когда я спросил Джеффа, почему ему понравилась именно эта женщина, он просто пожал плечами. «Думаю, она была мила со мной», – ответил он своим обычным безжизненным и монотонным голосом. Он не помнил ни ее имени, ни того, что она сделала такого, что заставило его полюбить ее больше других учителей. Как будто бы она была не более чем мимолетной тенью, слегка приятной, но не имеющей особого значения.

И поэтому я никогда не узнаю, что такого было в этой женщине, что заставило Джеффа откликнуться на нее. Я знаю только, что он откликнулся и сделал небольшой неловкий жест в сторону другого человеческого существа.

Это был не более чем детский подарок, миска с головастиками, которых Джефф поймал в ручье на поле за школой, где мы втроем с Фриски регулярно гуляли и играли в баскетбол по субботам, а иногда и в будни после работы. Он подарил их ей без всякого умысла, как выражение своей привязанности. Позже он узнал, что помощница передарила этих самых головастиков его другу Ли. В отместку Джефф пробрался в гараж Ли, нашел миску с головастиками и вылил моторное масло в воду, убив их.

Насколько я понимаю, это был первый акт насилия Джеффа. Один из направляющих тросов, который удерживал его в узде, внезапно соскользнул с крепежного болта, и на мгновение Темный Джефф, который рос вместе с моим сыном, внезапно проявился в виде маленького мальчика, наливающего моторное масло в миску с головастиками.

В последующие годы эта темная сторона становилась все более сильной в моем сыне, пока наконец не присоединилась к его зарождающейся сексуальности, а после этого полностью его поглотила.

Джефф во дворе дома своих бабушки и дедушки. Вест-Эллис, Висконсин, 1964 год

Глава третья

Я помню свою первую сексуальную фантазию. Мне было лет десять, и я начал читать про Лила Абнера[6]. Читая его, я невольно останавливался на рисунках крепких женщин с пышными формами. В моей фантазии я мечтал, что одна из них заключила меня в какие-то – нежные?.. – объятия. Это был еще не совсем секс, но я знаю, что корни этих мыслей уходили именно туда и что персонажи комиксов, а не реальные люди были первыми подлинными объектами моего зарождающегося сексуального желания.

В последующие годы все это изменится, и мои фантазии начнут смещаться к более предсказуемым объектам желания, женщинам необычайной красоты, которых я видел в журналах, или знаменитым певицам и кинозвездам. Мои фантазии станут, за неимением лучшего слова, «нормальными», и, пока я мечтал о белокурой девушке, которая жила дальше по улице, моя сексуальность постепенно приобретет те более богатые и зрелые аспекты, которые наконец позволили бы связать ее с любовью.

Иногда, когда я думаю о Джеффе в его девять или десять лет, я задаюсь вопросом, начал ли он так же двигаться к какой-то фантазии, пришедшей ниоткуда и постепенно обосновавшейся в его сознании. В психиатрическом заключении, которое я позже читал, мой сын утверждал, что его первые сексуальные фантазии случились примерно в четырнадцать лет, но я заметил изменения в Джеффе задолго до того, как он достиг этого возраста, и мне трудно поверить, что темные представления, какими бы расплывчатыми и бесформенными они ни были, уже не формировались в его разуме.

Во-первых, его осанка и общая манера держаться радикально изменились между десятью и пятнадцатью годами. Неуклюжий мальчик исчез, и его место заняла странно жесткая и негибкая фигура. Его ноги, казалось, сцеплялись в коленях, походка была вечно напряженная, он ходил шаркая.

В тот же период он становился все более застенчивым, и когда к нему подходили другие люди, делался очень напряженным. Часто он хватал маленькую палочку или травинку и начинал нервно наматывать ее на пальцы. Словно при общении он постоянно нуждался в некоем якоре… или оружии?

Все чаще и чаще он оставался дома, один в своей комнате, или смотрел телевизор. Его лицо было пустым, и он в какой-то степени производил впечатление человека, который ничего не умеет делать, кроме как хандрить, бесполезный и отстраненный.

Много раз я пытался вытащить его из этой трясины – трясины его собственной бездеятельности – только для того, чтобы обнаружить, что его интересы ограниченные и отрывочные, что он ни на чем не останавливается надолго. В разное время он пробовал играть и в футбол, и в теннис, но в конце концов забросил и их.

В то время мы жили в большой лесистой местности, и поэтому, после того как ни теннис, ни футбол не смогли привлечь Джеффа, я решил, что он, возможно, предпочтет более уединенное времяпрепровождение. Я купил ему профессиональный лук и стрелы, установил мишень на одном из широких открытых полей и научил его стрелять. Поначалу он, казалось, заинтересовался этим видом спорта, и мы часто ходили вместе на стрельбу по мишеням. Но вскоре – предсказуемая закономерность – он забросил и это увлечение. Лук и стрелы пылились в дальнем углу его шкафа, в то время как Джефф лежал на кровати или бесцельно бродил по дому.

К двенадцати Джефф отказался от большей части обычных подростковых привычек. Он очень мало интересовался спортом, еще меньше – академическими занятиями по химии или биологии. Хотя школьная поездка бойскаутов в Нью-Мексико, по-видимому, заинтриговала его, он не пытался остаться в скаутах по возвращении домой.

К пятнадцати Джефф потерял интерес ко всему, с чем я его познакомил. Он, как и всегда, казался застенчивым, но выглядел еще менее уверенным в себе. За это время я обнаружил, что в какой-то степени могу отождествить себя с Джеффом. Я узнавал некоторые эпизоды моего собственного детства в том, через что он проходил. Иногда я чувствовал себя обделенным, особенно когда некоторые из моих друзей начали ходить на свидания. Как и Джефф, я казался довольно замкнутым. Но в отличие от меня, Джефф, казалось, не имел способности интересоваться даже самыми случайными вещами. Он никогда не читал ничего, кроме книг, которые ему задавали в школе, научной фантастики и книги Альфреда Хичкока «Страшилки для детей». Хотя какое-то время он участвовал в школьном оркестре, он не проявил заинтересованности ни к музыке, ни к искусству. Хуже того, ему были безразличны другие люди. И хотя он считал соседского мальчика Грега своим самым близким другом, пока они не разошлись в возрасте пятнадцати лет, у него совсем не складывались отношения с одноклассниками.

Из-за всего этого я ясно видел, что мой собственный подростковый опыт очень похож на опыт Джеффа, и меня поразило, что в какой-то момент моего детства я столкнулся с чем-то, что помогло мне избавиться от моей застенчивости, укрепив мою уверенность в себе. В то время я думал, что такой подход, возможно, сработает и для Джеффа.

Я предложил ему бодибилдинг. Я подумал, что если бы он мог лучше выглядеть и ощущать себя внешне, то, возможно, стал бы менее изолированным в социальном плане. Это в значительной степени сработало для меня, и я надеялся, что это поможет и ему.

Однажды днем я вкинул эту идею в разговор с Джеффом. Он сразу загорелся этой задумкой. Несколько дней спустя я принес ему изометрический тренажер «Буллворкер» для силовых упражнений и показал, как им пользоваться. Слушая мои инструкции, он выглядел куда более вовлеченным, чем я видел его за долгое время.

Следующие несколько недель я, проходя мимо, часто мельком видел, как Джефф, распростершись на полу своей комнаты, сосредоточенно работает на тренажерах. В остальное время дверь в его комнату была закрыта, но я слышал, как Джефф шумно дышит за ней, усердно занимаясь на своей новообретенной игрушке.

Тренажер удерживал внимание Джеффа в течение доброго года и позволил ему хорошо подкачаться, но со временем и он был заброшен, присоединившись к теннисной ракетке, футбольному мячу и луку со стрелами, лежащим в темном шкафу.

Теперь, когда я думаю об этих выброшенных вещах, они приобретают для меня глубокое метафорическое значение. Это небольшие и в конечном счете безрезультатные пожертвования, которые я сделал в надежде приобщить своего сына к нормальной жизни. Когда я вспоминаю их, то мне они видятся практически артефактами разрушенной жизни, курьезами, объединенными не чем иным, как глубокой, непреходящей печалью. Ибо того Джеффа, который мог бы увлечься этими вещами, уже не существовало.

И вот, в течение следующих нескольких лет, вместо того чтобы уделять время каким-либо интересам и занятиям, которые я наивно предлагал ему, мой сын нашел себе свои собственные. Постепенно, без моего ведома, его увлечение костями перерастало в полномасштабную подростковую одержимость. Как я впервые узнал на суде в феврале 1992 года, он стал разъезжать на велосипеде по близлежащим улицам нашего района, снабженный запасом пластиковых мешков для мусора, с помощью которых собирал останки сбитых машинами животных, которых находил по пути. Он хотел собрать их, чтобы создать собственное частное кладбище, сдирал плоть с их гниющих тел и даже насадил собачью голову на кол.