Лайон Спрэг – Ружье на динозавра (страница 59)
От звука приближающихся шагов парни очнулись. На них надвигались Ригель и Лофтинг, доктор вооружился скалкой. Несмотря на преимущество в весе и вооружении, шайка Михана врассыпную умчалась в темноту. Взрослые гнались за ними, пока не задохнулись, молодежь была быстрее них и уже улетучилась.
– Давай вернемся, посмотрим, жив ли он, – выдохнул Лофтинг.
Они с Ригелем пошли обратно, тяжело дыша. Дождь припустил вовсю. Ригель спросил:
– Ты видел чьи-нибудь лица?
– Нет, на них были маски или колпаки.
Ригель сказал, перекрикивая бурю:
– Я догадываюсь, кто это был.
– Я тоже, но доказать это будет чертовски трудно.
Они подошли к Цицаву.
Лофтинг наклонился над ним и попросил Ригеля:
– Принеси мою сумку. Она в передней прихожей. И скажи Алисе, чтобы не выпускала никого из дома.
Когда Ригель вернулся, Лофтинг поднял к нему голову, по козлиной бородке стекала вода.
– Я проверю, но это будет просто формальность.
– Мертв?
– Мертвее не бывает. Череп проломлен.
– А разве… в смысле, он же больше рептилия, а они довольно живучие.
– Нет, мозг всмятку и сердце остановилось.
Лофтинг достал инструменты из сумки.
– Звонить в полицию?
– Погоди минуту. Дай подумать. – Лофтинг продолжил обследование. Ливень слабел. Наконец Лофтинг сказал: – Если мы позвоним в полицию, они арестуют наших юных друзей, и поднимется большая вонь, но никого не осудят. Мы не сможем заявить под присягой, что узнали кого-то из них, из-за этих пакетов на их головах. Даже если бы могли, ты знаешь, каковы нынешние присяжные. Посадить на электрический стул одного из наших дорогих бедняжек за то, что пришибли склизкую рептилию из космоса?
– Надо же с чего-то начинать равное применение закона.
– Какого закона? Законодательное собрание штата на последней сессии обсуждало закон о том, чтобы признать неземлян людьми, но так ничего и не решило. Некоторые политики использовали как раз этот аргумент о наших дорогих бедняжечках. Когда-то этот закон примут, но слишком поздно, чтобы помочь Цицаву.
– Ну так что, мы просто позволим этим маленьким негодяям остаться безнаказанными?
– Я думаю.
– Что я скажу Ужегу, черт побери.
Лофтинг продолжил:
– Если это выйдет наружу, конференции конец. Ахлийцы не подпишут конституцию, и винить их за это я не смогу. Многие другие тоже откажутся. Прощай, Межпланетный Союз! Это слишком важно. Я не думаю, что это стоит мести за Цицава, даже если бы мы могли отомстить.
– Что тогда, что? Притвориться, что это был несчастный случай?
– Ты начинаешь догонять, Норм. Для начала я перевалю Цицава в бассейн.
Тело шлепнулось на бетонное дно.
– Теперь давай поймаем этого дурака-гордонца. Может, он и не видел ничего, что может помешать нашим планам.
Они вытащили хнычущего Хранакила из кустов. Гордонец едва мог говорить – не то чтобы там вообще можно было что-то разобрать. Все, чего они от него добились, это что он видел, как Цицав за ним гонится, и припустил в кусты, а потом перепугался грома до потери того малого разума, что у него есть, и спрятался.
– Иди в дом, Храна, – сказал Ригель, – тебе дадут мороженое и торт. – Когда гордонец ушел, он обратился к доктору: – Ясно, что он даже не видел пятерых в масках. Что теперь?
– Мы скажем, что Цицав залез на вышку в поисках Хранакила и упал в пустой бассейн.
– Так мы и сделали, – закончил Лофтинг. – Было много горя и соболезнований, но без враждебности.
– А как же ты после этого оказался здесь? – спросил Мпанза.
– Больше не мог там оставаться. Ригелям Фар-Хиллз осточертел, и они тоже переехали. Я прожил там еще несколько лет, и шайка Михана прыскала всякий раз, завидев меня. Они знали, что я знал. Моя профессиональная совесть страдала из-за того, что я подписал свидетельство о смерти, но еще больнее было позволить этим пятерым выйти сухими из воды. Юный Цицав, под его чешуей, был добрым малым.
– Ну, после этого я начал прикладываться к этому зелью больше, чем следовало, и моя практика слилась в унитаз. Тогда я приехал сюда, потому что непросто найти квалифицированного медика для работы в посольстве на Ахлие. Если вы гадали, почему я люблю делать добро ахлийцам, которые не очень-то дружелюбны, так это чтобы как-то загладить вину перед ними.
Окмен сказал:
– Если тебя бутылка уже беспокоит, можно это поправить воздействием на психику.
– Разве ты не видишь, что их современные техники вынимают из тебя душу? Как долго я смогу еще скрывать, что на самом деле случилось с Цицавом?
– О! Но сейчас…
– Сейчас мне на это наплевать.
– Ну, а что же случилось с бандой Михана?
– О, Михана зарезали в поножовщине за какую-то девчонку, Кармайкл отправился в тюрьму за ограбление, а Фишер убился, пытаясь пролететь на семейном самолете под мостом. Двое оставшихся превратились в более или менее нормальных взрослых. Несколько лет спустя тенденция защиты детей изменилась с прогрессивно-попустительской на строго дисциплинарную. Последнее, что я слышал, – детей держат под строгим контролем. Но, по мне, так ущерб уже не поправить! Чарли! Налей мне еще, пожалуйста.
Дальние края
Скверная шутка
Ладно, милая, значит, я животное и невежа. Но я не вернусь на вечеринку Джека и не буду извиняться. Я собираюсь отвезти тебя домой, и себя тоже.
Конечно, я знаю, что это была только шутка. Но, дорогая, если мы собираемся пожениться, ты должна знать, что я не терплю розыгрышей. Больших или маленьких; теперь или когда-либо в будущем.
Можешь звать меня чопорным или говорить, что у меня нет чувства юмора, это меня не изменит. А если у тебя есть какие-то планы переделать меня после свадьбы, то лучше тебе отказаться от них.
Почему? О, я и никогда-то их не любил, но после того, что случилось на Суоми…
Я что, тебе никогда не рассказывал?
…Ну, это была моя первая экспедиция. Я только что выпустился, получив диплом журналиста. Это было как раз после того, как появился движитель Раскольникова и дал возможность посылать частные межзвездные экспедиции, а также возвращаться из них в пределах одного поколения. Я изучал биологию у Отиса Мэя и получил письмо от него с просьбой заскочить.
Ты ведь его не знаешь, правильно? Он лысый коротышка и пятнадцать лет назад был очень крепким и мускулистым. Он полон энергии и суеты; достаточно приятный, но строгих правил. Наилучшее вечернее развлечение для него – это пойти в спортзал YMCA и поработать там на параллельных брусьях.
С ним было еще двое. Один высокий, бледный, сутулый парень с профилем как у полярного медведя: большой заостренный нос, выдающийся вперед, но ни лба, ни подбородка, считай, нет; песочные волосы, голубые глаза навыкате. Мне он показался хрупким.
– Мистер Фиш, это Рой Ласкарис, – представил меня Мэй. – Был когда-то моим студентом. Рой, мистер Уинтроп Фиш.
Носатый выставил большую узловатую руку и схватил мою, практически расплющив ее. Он наклонился вперед и закричал, брызгая на меня слюной:
– Рад с вами встретиться, Рой! Поехали с нами, и мы покажем этому чертову миру, что такое экспедиция! Ласкарис – это греческое имя, так?
– Э-э-э… да, – сказал я.
– Великолепно! Великие умы, великие герои, великие предприниматели, все греки! Один грек может надуть пятеро армян и пять евреев! Хе-хе-хе! Мы им покажем, Рой, молодой-молодой!
Фиш издал громкий блеющий смешок и доломал оставшиеся кости в моей руке финальным пожатием. Мэй так говорил, будто я должен был знать, кто он такой. Очевидно, он был не таким хрупким, как казался, совсем наоборот. Речь его выдавала члена высшего общества Нью-Йорка с привитым к ней псевдобританским произношением, но о грамматике он и не думал беспокоиться. Это производило чудной эффект. Мне не очень-то понравилось, что он начал с шуток о сметливости моих предков. Они вообще-то жили в этой стране уже четыре поколения, так что я был не больше грек, чем Теодор Рузвельт – голландец.
– А это доктор Эдвард Сандер, – продолжал Мэй.
Он указал на третьего человека: невысокого мужчину среднего возраста с квадратным лицом, седеющими усами и длинными волосами. Доктор Сандер пожал мне руку мягким мышиным пожатием и пробормотал что-то общепринятое.
Мы сели, и все остальные уставились на меня. Мэй сказал:
– Рой, я позвал тебя, чтобы предложить работу в межзвездной экспедиции, которую финансирует мистер Фиш.