Лав Лав – Кинотеатр Золотой экран (страница 1)
Лав Лав
Кинотеатр Золотой экран
Глава 1
В кинотеатре «Золотой экран» пахло временем. Не пылью и затхлостью старых чердаков, а именно временем – сладковатым ароматом карамели из автомата восьмидесятых, запахом натертой мастикой паркета в фойе и той особой прохладой, которая бывает только в затемненных залах, где годами крутят чужие жизни на целлулоидной пленке.
Ника любила этот запах. Наверное, потому что другой жизни у нее не было.
Она поправила бархатную перегородку на кассе, проверила билетную ленту и посмотрела на пустующее фойе. Семь вечера пятницы. В соседнем торговом центре, сверкающем неоном новомодных мультиплексов, сейчас яблоку негде упасть. Там едят попкорн ведрами, надевают 3D-очки и вздрагивают от запрограммированных скримеров. А здесь… здесь шла «Амаркорд» Феллини. На тридцати пяти миллиметрах. Для трех с половиной зрителей.
Ника взглянула на часы. До начала сеанса пятнадцать минут. Пенсионеры, ее постоянные гости, обычно приходят заранее, чтобы занять свои любимые места – шестой ряд, ближе к проходу, чтобы ноги не затекали. Сегодня, судя по проданным билетам, придут двое. Семейная пара, которая ходит сюда сорок лет подряд.
– Ника, дочка, закрой дверь, дует! – раздалось из полумрака зала, куда уже прошаркал сторож дядя Коля с ведром и шваброй.
– Хорошо, дядь Коль.
Она вышла из-за стойки, поправляя тяжелую деревянную дверь с медной ручкой. В стекле отразилась она сама: темные волосы, стянутые в небрежный пучок, большие серые глаза, в которых, кажется, навсегда поселилась усталость, и губы, на которые она уже неделю забывала нанести блеск. Двадцать семь лет. Администратор кинотеатра, который медленно, но верно умирал.
Зазвонил телефон. Старенький, допотопный аппарат на ее столе затрясся мелкой дрожью.
– Кинотеатр «Золотой экран», – автоматически ответила она.
– Ника! Привет! – голос подруги Алисы ворвался в тишину, как звонок будильника. – Ты на работе? В эту пятницу? Ты с ума сошла! Мы идем в «Атмосферу», там диджей из Москвы, мальчики такие…
– Алис, у меня сеанс.
– Опять эти старики? Ника, они же умрут, а ты так и останешься в этом мавзолее. Плюнь, закрой дверь и приезжай. Жизнь проходит мимо!
Ника посмотрела в окно на улицу, где зажигались фонари, под которыми не было ни души.
– Жизнь, – повторила она задумчиво. – Жизнь, Алис, это не только диджей из Москвы.
– Ой, все! Ты безнадежна. Целую, романтичная ты наша!
Гудки.
Ника положила трубку. Романтичная. Смешное слово. Романтика умирает там, где начинаются счета за отопление и долги по аренде. Ей принадлежала лишь четверть этого здания – наследство от бабушки, которая работала здесь билетершей с самого открытия в 1952 году. Остальные доли выкупила какая-то инвестиционная компания, и теперь они ждали, когда Ника созреет для продажи, чтобы снести все к чертям и построить очередной фитнес-центр.
Сеанс начался. Ника привычно прошла в будку киномеханика, где над аппаратурой колдовал пожилой Григорич. Пленка мягко шуршала, проектор стрекотал, как кузнечик, и на экране побежали первые кадры. Итальянское провинциальное детство, дурачества мальчишек, грустный клоун на велосипеде.
Она спустилась в зал. Присела на последний ряд, откуда было видно два седых затылка. Старики держались за руки. На экране шла сцена, где мальчик Титта смотрит на роскошную табачницу Вольпину, и его сердце заходится от первого, еще детского, но такого сладкого томления.
Ника сглотнула. Зависть – плохое чувство. Но сейчас она завидовала той простоте чувств, той эпохе, когда любовь была долгой, как кинопленка, и не обрывалась на полуслове.
Она незаметно выскользнула в фойе. Тишина давила на уши. Часы показывали половину десятого. Сеанс закончится через час, потом надо выключить свет, проводить Григорича, проверить запасный выход.
Ника села за свой столик, подперла щеку рукой и уставилась в пустоту. Внезапно ей показалось, что в глубине фойе, у лестницы, ведущей на балкон, кто-то есть. Тень. Движение.
Она вскинула голову. Никого.
«Нервы, – подумала она. – Скоро совсем одна тут ночевать буду».
Она встала, чтобы пройтись, унять дрожь в коленях. Подошла к старым афишам в деревянных рамках. «В джазе только девушки», «Сладкая жизнь», «Шербурские зонтики». Ее любимые.
Внезапно за спиной раздался звук. Тихий, щелкающий. Как будто кто-то поворачивает старую задвижку на входной двери.
Ника замерла. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Сеанс идет. Дверь она запирала всегда, чтобы никто не ворвался посреди фильма.
Она медленно обернулась.
Входная дверь была заперта. Но в фойе… в фойе кто-то стоял.
Мужчина.
Он стоял спиной к ней, разглядывая афишу «Унесенных ветром». На нем был идеально сидящий темно-синий костюм в тонкую полоску, двубортный, с широкими лацканами. Шляпа-федора скрывала волосы. В руке он держал тонкую трость с серебряным набалдашником.
Ника хотела спросить, как он вошел, но язык прилип к небу. Это было невозможно. Совершенно невозможно.
Мужчина, словно почувствовав ее взгляд, медленно повернулся.
У нее перехватило дыхание.
Красивый. Это слово было слишком бледным, чтобы описать то, что она увидела. Высокие скулы, волевой подбородок, четкая линия губ. Но главное – глаза. Темные, глубокие, они смотрели на нее сквозь полумрак с такой интенсивностью, что Нике показалось, будто ее пронзили насквозь. В них горел странный огонь – не то интерес, не то древняя, давно забытая тоска.
– Простите, – выдохнула Ника. – Кинотеатр закрыт. Мы не продаем билеты после начала сеанса.
Губы мужчины тронула легкая, чуть надменная улыбка. Он сделал шаг к ней. Трость бесшумно коснулась паркета.
– Я не за билетом, синьорина, – произнес он. Голос у него был низкий, бархатный, с легким, едва уловимым акцентом. – Я ищу кое-что… или кое-кого.
Он подошел ближе. Ника почувствовала запах – дорогой табак, древесный одеколон и что-то еще, сладковато-терпкое, как старый коньяк. От этого запаха у нее слегка закружилась голова.
– Кого? – спросила она, ненавидя себя за то, что голос дрожит.
Он остановился в полуметре от нее. Посмотрел сверху вниз. И улыбнулся уже шире – обольстительно, уверенно, так, как улыбаются только мужчины с черно-белых фотографий прошлого века.
– Вас, – просто ответил он. – Я искал женщину, которая любит кино больше, чем шумные компании. Которая остается одна в пустом театре, когда весь город танцует. Скажите, вы верите в любовь с первого кадра?
Ника растерялась. Это был какой-то абсурд. Флирт? Галлюцинация? Но он стоял здесь, живой, настоящий, источая такую магнетическую, пугающую и манящую энергию, что у Ники вспотели ладони.
– Я… я администратор, – глупо сказала она. – Мы закрыты.
– Администратор, – повторил он, смакуя слово. – Какое строгое, но красивое слово. А как ваше имя, администратор?
– Ника.
– Ника, – он произнес ее имя так, будто пробовал дорогое вино. – Богиня победы. Вы знали? В Древней Греции Ника – та, что приносит успех.
– Я знаю, что мне сейчас пора закрывать кинотеатр, – отрезала она, пытаясь вернуть контроль над ситуацией.
Он не двинулся с места. Только снял шляпу, открывая безупречно уложенные темные волосы с благородной сединой на висках.
– Успеете, – мягко сказал он. – Фильм идет еще двадцать минут. Ваши зрители увлечены. Посвятите это время мне.
– С какой стати? – выпалила Ника, чувствуя, как внутри разгорается странный, незнакомый азарт.
– С той, – он склонил голову набок, – что сегодня в этом зале показывают фильм о памяти и мечтах. А я, поверьте, знаю о мечтах всё. Особенно о тех, которые сбываются после полуночи.
Он протянул руку. Ладонь у него была широкая, с длинными пальцами, без единого кольца. Тыльная сторона покрыта легким загаром.
– Позволите пригласить вас на танец? Прямо здесь, под музыку, что доносится из зала.
Из динамиков действительно лилась тягучая мелодия Нино Рота. Пустой холл, старый кинотеатр и этот незнакомец в костюме сороковых.
– Это безумие, – прошептала Ника, но руку свою вложила в его ладонь.
Его пальцы сомкнулись вокруг ее пальцев. Они были прохладными, но касание обожгло, словно электрический ток. Он привлек ее к себе, положил другую руку ей на талию, чуть выше, чем это принято сейчас, – по-старинному собственнически.
Они закружились в медленном танце посреди пустого фойе. Ника чувствовала твердость его груди под тканью пиджака, чувствовала его дыхание на своей макушке. Он вел уверенно, легко, будто они танцевали вместе тысячу раз.
– Ты дрожишь, Ника, – прошептал он, переходя на «ты» так естественно, будто иначе и быть не могло.
– Мне страшно, – честно призналась она.
– Не бойся, – его губы почти касались ее виска. – Я не сделаю тебе больно. Я только хочу, чтобы ты вспомнила, каково это – желать.
Музыка стихла. Они остановились. Ника подняла голову и встретилась с его взглядом. В его глазах плескалась такая бездна одиночества и одновременно страсти, что у нее сжалось сердце.
– Кто вы? – выдохнула она.