Лауренсия Маркес – Прогулки по времени (страница 33)

Ветви деревьев скрещивались над головой Торолы, создавая своеобразный свод. Он был таким густым, что свет едва мог пробиться сквозь листву и сливался с нею. Запахи распускающихся весенних цветов и свежей земли, покрытой густым слоем мха и лишайников - всё пронизывало душу особым трепетом, радостью и волнением. Тихие тропинки манили в лес, переплетались с полянами, по пути сквозь которые можно было наслаждаться свежим воздухом и погружаться в удивительную атмосферу.

«Я, похоже, в страну кукушек угодил!» - усмехнулся про себя Торола. Белый конь продвигался вперёд уверенной поступью, неся всадника через лес. В шелковистую гриву его упали сверху с ветки и запутались два любопытных светлячка...

Чкаре, своему белоснежному любимцу, Торола уделял всё же большее внимание, чем другому коню. Стараясь разгрузить его в трудных переходах, дать отдых на привале чуть дольше, чем чёрному скакуну, он невольно выказывал особенную заботу о своём друге. Вот и здесь он решил немного побаловать Чкару, позволив ему на свободе попастись на свежей траве, и, пересев на Раши, направил его вверх по холму, туда, где ещё сгущались извивы утреннего тумана…

Словно бы сама любуясь своей холодной чистой красотой, текла вдоль горных троп Меши-хи, и небесные оттенки переливались на её поверхности, так что Тороле представлялось, будто там небо и земля соединяются в единое целое. С мелодичным плеском волн смешивались птичьи голоса. Вокруг лились трели дроздов, пение соловьёв и щебетание весёлых ласточек…

Весенний пейзаж в горах Кавказа - зрелище поистине пленительное... Словно тёплый целебный настой, проливало свой свет солнце на зелёный шёлк полей, за долгие зимние месяцы истомившихся в узах под тяжким льдом и снегом. В воздухе витала свежесть и лесные ароматы, дарившие ощущение лёгкости и свободы. Жестом танца простёрли деревья объятия тонких рук к прозрачному ярко-голубому небу, с плеч их радостными трелями заливался птичий хор, - и, напевая подхваченный от них мотив, ехал верхом из родного Шатили в Цайн-Пхьеду молодой джигит Тариэл Чинчараули, по прозвищу Жаворонок. Не меньше птиц любил петь Торола, и голос его оживлял лесную дорогу...

Земля несёт волшебный дар,

В ней правит предопределенье.

Здесь каждый шаг исполнен чар,

В природе здесь царят виденья.

У гор, холмов, полей и трав,

У каждой речки и долины

Есть дух, что их хранит устав,

Как пестун - княжеского сына.

Гора, как великан средь туч,

Ввысь над равниною стремится,

И первой встретит солнца луч,

И примет песню ветра с птицей.

Несётся мимо скал река,

Течёт мимо песчаных бродов,

И омывают берега

Живой мечты цветные воды.

Манит природа красотой,

В ней - силы жизни неизвестной,

И счастлив всадник молодой,

Что мир открыт ему чудесный.

Духов земли незримый лик,

Те силы, скрытые повсюду,

Их речи строгие, их крик, -

Пока подвластен мне язык, -

Я в своих песнях славить буду.

Вдруг он почувствовал, что кто-то следит за ним, и оглянулся. На его глазах небольшое стадо забавных пятнистых ланей стремительно вынеслось на склон напротив, по той стороне оврага. Весенние ливни привели к разливу быстротечных горных рек, и возможно, лани как раз торопились к берегу напиться воды. Одна из них, отделившись от своих сестёр, притаилась в зарослях ясменника и оттуда робко наблюдала за чёрным конём и его всадником.

Туман постепенно рассеивался, и неожиданно Торола обнаружил, что на соседней горе за кустом ясменника вместо золотисто-белой лани стоит рыжеволосая девушка в длинной белой рубашке. Она замерла, словно изваяние, с охапкой трав в руках... Грациозное видение было неотделимой частью той природы, которую он созерцал во время своего путешествия.

Пховцы сызмальства проникаются до самых сокровенных глубин влиянием мистики, сочетая в себе дикий дух и таинственное восприятие мира. В глазах их сверкает огонь страсти к загадкам, и они шагают по дорогам, ведущим к божествам и прочим необъяснимым явлениям. Смело они проникают в области, где разум колеблется, а сердце начинает биться сильнее, ощущая волнение перед неизведанным. Их души, пронизанные тайнами ночного неба, открывают перед ними пути к самым глубинам древних мистерий. Неутомимые исследователи мрака, пховцы, не побоявшись риска, часто вступают в общение с богами... Это не означает, что пховцы ведут себя необдуманно или безрассудно, - просто они обладают особым чутьём к потустороннему и могут совершать действия, которые кажутся остальным людям непонятными или даже опасными. Они будто живут в другом измерении, где логика обретает новое значение, а опасности приобретают совершенно иную окраску.

Даже благодатное дуновение учения Христова, осенив краем святого крыла доблестные пховские души, не смогло окончательно искоренить в них привязанность к некоторым давним языческим обычаям. Можно было бы сказать даже, что среди этого народа сложилась своя собственная, особенная религиозная иерархия. Они веруют во Христа, Богоматерь, архангела Михаила и «ангелов обилия»,но по-прежнему признают и свои божества - Иахсари, Квириа, Пиркуши, а также чтят второстепенных духов-покровителей лесов, полей, дома и всего, что окружает: Дид-гори, Горис-ангелози, Мухис-ангелози... Именно богов считают пховцы повелителями своей страны, а себя – их верными слугами. Кроме того, пховцы поклоняются ещё маленькому богу, большому богу, богу душ, богу запада и богу востока… Что же странного встретить однажды средь бела дня в росистых травах одного из "миндорт убани" - хранителей видимого мира?! - Торола был готов к новым открытиям в путешествии по этой удивительной земле, где непредсказуемые силы стихий могут повернуть ход событий в совершенно неожиданном направлении.

Девушка несколько минут простояла, не сводя глаз со всадника и коня, застыв среди высоких стеблей ясменника почти вровень с её ростом. Бледные трепетные пальцы рассеянно гладили травинки из охапки, прижатой к груди. Снежная ткань одежды сливалась с белыми соцветиями куста, и разметавшиеся пряди золотых волос словно ложились нимбом в солнечных лучах, теряясь в зелени кустов и деревьев...

Внезапно она выронила собранные ею травы, закрыв лицо руками, стала медленно отступать назад - и, резко развернувшись, быстрее ветра исчезла в густых зарослях. Вспугнутая лань пустилась в бегство от охотника...

Певец зачарованно посмотрел вслед девушке и понял, что был то лесной дух, - Али? – Дали? – Мзетунахави? - а он сам только что стал свидетелем чуда. Сплетаясь с таинствами леса и скрытой жизнью природы, слова, что пропел наш герой, приобретали новые смыслы, новые оттенки цвета и новое дыхание.»

Пховская юность

«Дыхание прохладного ветерка порхало под сводом деревьев, окутывая долину веянием распускающихся цветов. По бархатным чёрным пятнам обнажённых осыпей, высвободившихся из-под покровов снега, яркими самоцветами рассыпались цветы колокольчиков, блестевшие на тёмном фоне, точно звёзды в ночи. Вокруг пели и играли многочисленные ручьи, наполняя бескрайнее пространство музыкой, - и каждая нота, таившаяся в ней, сверкала гранями, словно крошечный алмаз. Сквозь зелёный купол листвы просачивалось солнце, отбрасывая тени на землю и осветляя лесные травы, а небесное полотно над головой, по которому изредка проплывали облака, было глубокого, бесконечно синего цвета и наполняло душу чистотой, - как взгляд незабываемых глаз Цисии...

Вечерами в Шатили, когда солнце начинало склоняться к закату над селом, окрашивая небо в оттенки старинного золота, и горы медленно погружались в прохладу и безмятежность, молодой пховец сидел на кровле своего скромного жилища и наигрывал на пандури. Проворные пальцы скользили по струнам, сплетая проникновенный мотив, пронизанный духом этой древней местности, который струился без усилий и казался простым, будто родился сам собой в объятиях вечерней тишины.

В то время он выступал уже на многих праздниках, и был желанным гостем везде, где исполнял песни собственного сочинения под мелодичный струнный звон... Люди издалека, со всех уголков, приходили послушать игру его и пение. Музыка и голос завораживали сердца слушателей, принося им умиротворение и отраду, и переплетались с неповторимой ночной атмосферой, - словно бы сами звёзды, мерцающие на небосклоне, выткали ему эту паутину из нот.

За это искусство и прозвал народ певца Торолой – Жаворонком, переиначив на свой лад распространённое в те времена имя Тариэл, данное в честь героя всем известной поэмы Руставели.

От сотворения мира ещё ни одно гулянье не обошлось без музыканта. - Однажды, в день Квелиери, отправившись верхом в Муцо с приятелем Имедой, он впервые увидел Цисию, когда та танцевала, напевая шуточную песню на крыше одного из домов.

В косых лучах рассвета, скользящих к ним с горных вершин, соседки её и подруги - три сестры Манана, Маквала и Эндзела, - хлопали в ладоши ей в такт, а четвёртая, Пиримзэ, кое-как подстраивалась в ритм, бренча на стареньком, надтреснутом инструменте, - у Торолы просто уши заложило от такого издевательства над пандури:

"Коль поднимешься в Хахмати, к тем сестрицам загляни!

От Каджети до Джалети строят мостики они.

Кто пройдёт огонь и воду, солнце тот захватит в плен

С Ашекали, Самдзимари и Симэн..."

Отовсюду слышались шутки и смех, напролом дребезжали разбитые струны, и в такт им позвякивали монеты застёгнутой до верхнего края парагиюной певицы.