Лауренсия Маркес – Прогулки по времени (страница 30)
На ветке здоровенной дуплистой сосны, под которой был почти полностью скрыт низенький къулли
Порядок! Теперь он будет хоть чем-то вознаграждён за сегодняшние труды в поте лица (Пхагал действительно взмок, и его пошатывало после невообразимой скачки).
На полу, сверху укрытые пятнистой шкурой, сладко посапывали две девчонки: маленькая, круглощёкая, с тёмными косичками, что показалась ему знакомой, он никак не мог припомнить, где же мог её видеть раньше; и светловолосая - тоненький, вытянувшийся подросток с такой бледной кожей, что она почти светилась изнутри в темноте. Сёстры, наверно; а какие разные! Зачем вообще их сюда занесло? Одни, ночью, в лесу!..
Пхагал вгляделся, наклонившись поближе. Рука старшей прижимала к груди свирель… - То, что надо. Сейчас он осторожно вытянет у сони инструмент, который она проспала, а потом загонит его знакомым торговцам. Пусть у них потом снова его же и купит втридорога, ха-ха!.. А ещё не мешало бы перекусить. Ну-ка, - интересно, оставили тут что-нибудь сестрёнки-милашки бедному путнику - лучшему из разбойников?..
Трапезой едва не довелось стать ему самому. Из мрака угрожающе поднимался длинный силуэт огромной кошки... Словно две луны в ночи, взошли, зажглись разом оба необъятных ока, мелькнула белизна клыков, раздалось рычание… Как, это он! Опять и всюду он! Да вездесущий, что ли, этот барс?! Что за ночь вообще такая? – может, завтра праздник какой-нибудь, посвящённый божественному барсу, а ему и невдомёк? Вай-Дел!
Пхагал рванул обратно в лес, не разбирая дороги и вспоминая на ходу все семь поколений своих предков и весь кистинский пантеон заодно; он бежал, пока не закончилось дыхание… Придя в себя, сел на травку и решил осмотреть свою добычу - ради чего, собственно, сегодня он так страдал.
Тьфу!!! угораздило же его сегодня туда сунуться...
Овчинка явно не стоила выделки. Деревянный гребешок для волос… какие-то швейные принадлежности… ну, девочки, – зачем вообще таскаете с собой всякую дребедень?! Читать Пхагал не умел, и потому свиток пергамента с непонятными закорючками не привлёк его взгляда. А ведь там как раз говорилось о нём…
Пхагал с отвращением отшвырнул прочь в траву ненужный хлам и вдруг явственно ощутил, что его мучит жажда. Вот кувшинчик глиняный он прихватил не зря. Тут в Доганаш-чо, в лесном овраге, помнится, был родник; как раз он умоется, напьётся, наберёт воды… Кувшинчик-то ничего, годный; может, его удастся при случае сплавить караванщикам…
А там, у родника, случилось вообще что-то невероятное. – Когда истомлённый жаждой Пхагал наклонился к ручью - из глубины раздался звучный всплеск и оттуда прямо на него выпрыгнуло нечто мелкое, холодное, скользкое; оно хлестнуло его по щеке, да с такой силой, что лицо его мгновенно перекосилось на сторону!
От неожиданности Пхагал выпустил кувшинчик из рук и сам не удержался на ногах. Неодобрительно квакнув, поскакала прочь от него лягушка – и вскоре исчезла в траве…
«И то ли в глазах у него рябило от множества пережитых за ночь впечатлений, - гласила позднее летопись, - то ли грезил он с открытыми глазами от усталости, но видел наяву и, поражённый, всё смотрел вслед, как удалялся от него по течению высокий, величественный женский силуэт в струящемся синем одеянии, с распущенными волосами. Возникла она из воды и ступала поверх неё, как по суше, и уносила с собою кувшинчик - она, Хи-нан, Матерь вод, при воспоминании о которой до сих пор, как в день первой встречи с нею, замирает моё сердце…»
Муза Торолы (поэтическая интерлюдия)
«Я прежде видел тебя - в раю,
А может быть – в вечной тьме… -
Ты спишь, равноцветная, я стою -
И меркнет душа во мне.
Лёг Млечный путь меж звёздных полей,
Мерцает в камнях хрусталь…
Верхом да вверх по крутой скале -
Поверь, нимало не тяжелей,
Чем если б единый лишь вздох во мгле
Мои разомкнул уста!
Светляк средь трав, средь душистых рос
Пал каплею золотой? -
То реки солнечных твоих кос
Струятся, как мёд густой...
Вот тонкой пламенной тетивой
Запели волос лучи…
Мишень для стрел я, но всё ж - живой! -
Как сеть златая над головой…
Но, только взор ты поднимешь свой -
Исчезну тотчас в ночи.»
Пховцы всегда любили стихи и легко их слагали, облекая свою поэтическую мысль в короткую и образную форму. Часто во время беседы они заканчивали свою речь в рифму. Иногда ради развлечения они устраивали шаироба - словесные сражения в стихах между соперниками-мужчинами. В обычае у них также было петь стихами, импровизированными на ходу.
Тороле же удавалось иногда сразу и думать стихами…
Полёт Жаворонка
«Сердце пховца никогда не страшится смертельной опасности. Словно бирюза на золотой цепочке, сияет оно отвагой и несокрушимым духом. Пховцы – настоящие воины, сильные и независимые люди, которые могут приспособиться к любым условиям и справиться с любыми трудностями. Они бросают вызов любым затруднениям и с гордой улыбкой проходят сквозь самые сложные испытания, восхищая своим мужеством. Обладая исключительной выносливостью и лёгкостью движений, пховцы являются идеальными охотниками и путешественниками, ни одно препятствие не сможет остановить их в поисках свободы и приключений. Пховец всегда останется вольным чадом дикой природы, первозданных гор, рек и лугов, которые пребывают под властью витающих здесь неукротимых стихий...
Молодой джигит седлал двух рослых коней на берегу живописной реки.
Река Аргуни, точно хвост гигантского змея, совершала два оборота, и на левом берегу, в месте изгиба между ними, удивительно подходящем для обороны, - будто подсказанном самой природой! - располагалось на высокой скале пховское село Шатили. Деревня-цитадель надёжно защищала обитателей шести десятков квиткири
Стройные башни монолитного здания возносились в небеса и сходились на головокружительной высоте, переплетаясь тонкими мостиками, а их пирамидальные крыши придавали крепости вид строгой элегантности. Вдали, за покрытой хвойным лесом скалой, что вздымалась к небесам на своих острых, причудливых зубцах, змеиным зевом распахивалось обрамлённое деревьями и камнями глубокое и узкое ущелье. Оно расширялось дальше и раскрывало взору путника разноцветную мозаику из почти игрушечных клеточек и полосок полей, ютившихся у подножия склона и засеянных ячменём, овсом, рожью и гречихой.
За ними, на самом краю другой грозной, зловещей громады, похожей на мыс, возвышалось мощное сооружение – дозорная башня соседнего селения Качу с необычной, впечатляющей архитектурой. Из невидимых щелей величественного строения и бесчисленных бойниц тянулись в воздух сизые струйки дыма.
Серо-бурый оттенок шиферных плит, из которых была сложена башня, придавал внушительности её стенам и сливался с глубокими, мрачными тонами ущелья. Башенные стены были покрыты мхом и лишайниками, которые словно скрывали их многовековые тайны от посторонних глаз. Ниже, соединяясь под навесом скалы, разлившиеся воды Аргуни и Шатилис-цхали, вздувшиеся и словно пульсирующие от тающего снега, развёртывали непередаваемое зрелище, картину из снов.
Возле селения, у подножия высокой горы, укрытый от солнца тенистыми ветвями священной рощи, лежал холм. На вершине этого холма, будто замершего во времени, находилось древнее шатильское святилище - джвари. Такое святое место имелось почти у каждого пховского села. Здесь, под открытым небом, соединялись земное и небесное: здесь совершались богослужения, звучали молитвы, возносящиеся к звёздам, и на каменной тумбе во дворе в праздничные дни приносились в жертву бараны. Нагромождение оленьих и турьих рогов и гирлянды колокольчиков, снятых с шеи жертвенных животных, украшали крышу святилища, а вдоль стен его были разбиты каменные скамьи. Медный колокол, подвешенный к балке над входом в джвари, на праздники созывал общину своим гудением, отзывающимся по округе, - и ему ежеминутно, словно хор, вторил тонкий звон растревоженных ветром маленьких колокольчиков с крыши.
Возле джвари имелось два крытых навеса, один из которых предназначался для мужчин-мирян, другой же - для хевисбери
Немного дальше, на север от Шатили текла небольшая речка, окаймлённая колышущимися под ветром дикими травами. Рядом стояла будчула с огромным колесом. Широкие покачивающиеся спицы, разъединённые по краям, образовывали лабиринт, на который то и дело с бодрым плеском обрушивался буйный водоворот. Источником воды служило горное русло. Мощный поток направлялся из него к колесу мельницы. Быстрые вращения валика горизонтального колеса приводили жерновой камень в гудящее движение, и казалось, будто его волшебство рождалось в игре потусторонних сил. Речная вода плавно лилась под тупым углом с выдолбленного деревянного жёлоба. Загрузочная воронка, сложенная колоколом из берёзовой коры, колебалась под действием прикреплённой к ней лёгкой палочки, что соприкасалась с камнем. Острый камень, вращаясь внутри просторной полости другого, выступал в роли штыря для колёсного вала. Маленький жерновой камень, словно танцуя, то высоко поднимался, то тихо погружался с помощью вилкообразной опоры и камня, помещённого ниже. Этот механизм позволял воде свободно падать на спицы и с лёгкостью ритмично вращать жёрнов, рассеивая искристые брызги и разливая по всей округе свою неповторимую мелодию жизни. Купол неба сверкал золотыми лучами, заливая мельничную крышу ярким блеском…