Лауренсия Маркес – Прогулки по времени (страница 3)

Я почувствовала, как сердце моё сжимается от любви… и от страха за любимого. Я успела поймать последний взгляд Тариэла перед уходом, — настолько зелёный, что в нём можно было утонуть. Мне казалось: если бы сейчас я сделала хоть шаг!.. Ведь я должна теперь задержать его, не пускать туда, где рубят, режут, колят, пронзают, лишают жизни. Но я подумала, что не имею на это права.

Тариэл оставил пандури и вскочил на ноги, срывая с пояса меч. Лицо его, как у древнего воина, было полно решимости и силы:- Они уже здесь! – воскликнул он. – Мы должны защитить тех, кто нам дорог!- Тариэл, прошу, будь осторожен! — воскликнула я в порыве — и лишь на миг дотронулась до его запястья, чтобы в этом жесте передать ему всё, чего не сумею сказать, если уже не станет времени для слов...

Тариэл крепко схватил меня за руку и молниеносно затащил обратно в дом — в укрытие.

- Для тебя я стал бы горой, которую не смогут сломить! — пообещал он мне, прежде чем исчезнуть в суматохе битвы, и бросился к выходу. — Не покидай это место, слышишь?! — крикнул он мне, прежде чем исчезнуть в толпе.

Тело моё, лёгкое, слабое, ещё трепеталo после обрядов; только-только я почувствовала облегчение и умиротворение… — мир снова рухнул! Сердце захлебнулось страхом — за себя ли, за Тариэла ли, за остальных пховцев, — уже было и не различить…

Дальше всё было в дыму. На крыше бесновался жаркий огонь. Он разъедал кровли, крики и топот становились всё ближе, а я не могла ни вздохнуть, ни вскрикнуть. Тени за окном метались, как призраки. Казалось, сама земля стонет, и духи войны уже пляшут дикий свой танец на развалинах Хахмати. Я бросилась к окну, сверху тут же посыпались камни, нагибая книзу мои плечи. Площадка перед домом стала тесной — будто ножны, в которых больше не умещается меч. Глаза мои отыскали Тариэла в толпе — он стоял вместе с другими пховцами, выставив меч перед монгольскими конниками... Защитник мой, певец с голосом ветра! Стрелы летели на них со всех сторон.

Я молилась всем богам, которых помнила, и тем, чьих имён не знала. Я взывала к Матери вод, Хи-нан, чтобы она уняла кровь раненых и не дала ей до конца вытечь; я шептала ветрам, чтобы унесли они обратно вражеские стрелы... Я просила молча, без слов, чтобы мой Тариэл остался жив, чтобы хоть чудом он выжил в этом кромешном аду, чтобы хоть одна искра надежды не погасла...

Всё происходило, как в дурном сне, где каждый звук был предвестием беды, каждый отблеск пламени — словно чьей-то последней улыбкой. Сердце моё лишь умоляло, борясь с отчаянием и болью: «Прости меня, Тариэл! Прости меня, родная Мелхиста! О, древние ерды и духи предков, - спасите хоть того, кого я люблю больше жизни… возьмите лучше меня жертвой вместо него! О, боги, если вы слышите меня… — защити его, пховский Христос-Бог, новое, непознанное моё Божество, которого едва обрела я!»

Но судьба сплетала уже свои нити. Битва разгоралась с неимоверной яростью. Среди хаоса и криков, в самый критический момент, когда камни стен рушились на защитников Хахмати, когда закованные в сталь тела их падали во прах, — выглянув из окна, я успела услышать лишь последний возглас Тариэла, простёртого в крови — новое моё, крещёное имя, вырвавшееся из глубины живого тела, оттуда, где заканчивается дыхание:- Мзекала!!!

Он выкрикнул моё имя — и тут же упал, залитый кровью… Эта стрела — одна лишь беспощадная стрела! — вдруг сорвала глухой стон с моих губ... Голос мой порвался и рассыпался. Будто кто-то подошёл ко мне сзади и, не дожидаясь позволения, обнял ледяными руками. Видно, все боги в тот миг отвернулись. Друзья кинулись к нему...

В тот миг я ощутила, как вокруг всё пустеет, становится растянутой нитью, вдоль которой трепещут узелки света... Я не знаю, сколько длился этот миг между жизнью и смертью, между трепетом сердца и рёвом пожарища. Стены дома дрожали от ударов, земля наполнялась воплями воинов и звоном стали, — а я оставалась одна в этом мгновении… Всё во мне, казалось, застыло — лишь слёзы, которых я не позволяла себе, жгли где-то внутри. Когда я услышала последний крик Тариэла — «Мзекала!» — я поняла: судьба неумолима, как бурная река, и всё, что мне остаётся, — плыть по её воле, не зная, где берег.

Теперь я была одна. Жрица без храма, дочь без отца, невеста без жениха. Изгнанница между мирами, меж прошлым и будущим, меж любовью и виной... Я сидела, сжав в ладонях край своей тяжёлой пховской рубахи, и молча глядела из окна во двор на пустую скамью, где ещё только что сидел со мною рядом мой Тариэл, мой Торола-Жаворонок — и вдруг всё стало нереальным, зыбким, как отражение луны в ночной реке. Мир вокруг меня задрожал, как отражение в потревоженной воде. Я почувствовала, как невидимая сила подхватывает меня, кружит в вихре времени и пространства. Перед глазами замелькали образы: белое святилище на обрыве скалы, лицо наставника, склонённое над каменной плитой жертвенника, древняя рука, пишущая огнём на судьбе, ослепительная вспышка молнии...Где-то там, за реками и ущельями, в прежней моей жизни, в Цайн-Пхьеде — наставник мой Элгур, упрямый, точно тур, и терпеливый, как зима, ремнями обвязывал расколотый древний жертвенник. Он открыл под священным камнем разверстое, тёмное горло портала — круг, в который глядели века, не видя дна. Удар молнии — то ли небесной была она, то ли из недр самой земли? — вспорол кровлю святилища Дика-Сели, расколол угольную тьму так, что вспыхнул и затлел краешек самого времени. Старый жрец стиснул челюсти, произнося имена тех, которые не хотят, чтобы их называли вслух, из последних сил толкнул порог мира, как толкают створки тяжёлых врат...Я почувствовала, как под ногами сотрясается земля. Надо мною внезапно с оглушительным треском раскололся на части воздух... Я подняла глаза, и сердце моё словно смялось от ужаса: в потолке дома хевисбери Мгелы над моей головой, под глухой вибрирующий гул, разверзалось небо, образуя словно бы круглый вход в воздушный туннель — точь-в-точь такой, какой уже довелось мне видеть в подземных катакомбах у нас под Цайн-Пхьедой; и в глубине того туннеля я ясно видела лицо старца, обрамлённое длинной белоснежной бородой... Никаких сомнений больше — то был мой наставник, Элгур! Он тоже видел меня, смотрел на меня прямо в упор! Он звал меня — не новым, христианским, нет! —прежним моим именем:- Мелх-Азни!!!

Имя моё разносилось эхом среди гор, звенело в моих ушах, штурмом шло по моим жилам, требуя ответа...

- Вернись! — доносился властный призыв учителя. — Вернись, Мелх-Азни! Твоё место здесь!

Я застыла, раздираемая сомнениями — что значило теперь вернуться? Неужели покинуть рисковавшего за меня жизнью Тариэла, бросить его гибнуть здесь одного?! Или — остаться, сгинуть рядом с ним, умереть ради любви, быть похороненной под ударами копыт чужеземных коней?!

- Tариэл! — закричала я, не в силах пошевелиться. — Нет, я не оставлю тебя!

Сила, до которой нельзя было дотронуться рукой, коснулась меня дыханием сладкого ветра. Она пахла знакомым дымом, от которого из души шли слёзы. Она винила меня и отпускала. Она говорила — не слухом, сердцем: заплатишь, но не здесь.

Но тело моё словно уже не принадлежало мне; по-видимому, восстановленный Элгуром портал против моей воли непреодолимо затягивал меня вверх, в отверстие, открывшееся в небе. Я ощущала, как невидимая сила вырывает меня из этого мира, уносит сквозь века, сквозь горы и реки, сквозь саму ткань вселенной. Не стало больше ни пространства, ни времени — лишь боль и свет, лишь зов, разрывающий душу. Я не выдерживала непосильного противостояния; тем временем в голове моей рождались мысли, наполнявшие меня всё более страшным и глубоким ужасом: теперешние страдания, потеря любимого, душа, разрывающаяся надвое, — не цена ли это моего предательства? Достойна ли я свободы, счастья и любви, — я, предавшая семью, наставника и родную землю?!Меня закружило в вихре; я словно взмыла вверх — и тут же рухнула обратно, будто сражалась внутри себя с двумя силами, с двумя противоборствующими мирами, разрываясь между долгом и любовью, между прошлым и будущим… В следующий миг тьма поглотила меня. Я поняла, что больше ничего не могу изменить. В вихре, перекрывающем дыхание, непостижимая сила влекла меня всё выше по туннелю, швыряя о стенки, переворачивая в полёте...

Я протянула ладони — пытаясь хоть как-то удержаться за этот дом, за имя, за взгляд, за крик, — но пальцы мои лишь проходили сквозь свет. Я услышала грохот шагов вокруг — не человеческих, не конских, — казалось, будто это шли в бой сами камни. И меня оторвало от земли, от имени, от вины моей и счастья…

В сердце моём сочится та чистая печаль заката — о том, чему не суждено было сбыться, о том, что каждая любовь всегда немного — прощание. Сердце моё всё ещё хранит память о том, кого оно любило; до сих пор в снах моих звучит тот мотив, который я не могу забыть, — мотив, который я помнила до тех пор, пока не встретила его снова — в ином времени, в иной жизни...

И тогда — даже сквозь времена — я отзовусь. Я приду. Через боль, через времена, через камни. Я приду туда, где назвали меня Мзекалой, и толкну створки ворот так, чтобы отозвалась моя гора...

В самые тёмные ночи, когда дым с вершин вьётся к небу, мне слышна мелодия пандури — тонкая, как лезвие кинжала. Но тогда это казалось вечным прощанием — теперь же стало началом. Я буду слушать её, пока сумерки не сгустятся в свет, я говорю себе: дорога не одна. И выберу я ту, что ведёт в древние горы — туда, где меня ждут. Там имя, которое мне дали, и крик, который стал моей судьбой. Я та, кто помнит и запах праздника, и тёмный вкус горечи, и музыку Жаворонка, звучащую в сердце даже тогда, когда вся земля молчит. И в следующей жизни, под иным солнцем, в иных стенах — я буду ждать того мига, когда голос его вновь позовёт меня издалека.