Лаура Морелли – Сумрачная дама (страница 37)

Она подумала о своих тайных списках, которые она прятала по ночам под матрасом. Можно ли было как-то сделать так, чтобы ее список краденого на что-то повлиял? Остались ли в польских музеях еще сотрудники? Найдет ли она кого-нибудь, кто поможет ей спасать произведения искусства? Будет ли в конце концов, кому возвращать?

После ее многочисленных вопросов о судьбе Августина Йозефа Чарторыйского и его жены Долорес – полноправных владельцев «Дамы с горностаем» да Винчи, Якову удалось узнать для Эдит хорошие новости. Им удалось по дипломатическим каналам добиться политического убежища в Испании – на родине Долорес. При мысли, что эта семья в безопасности, что больше не придется нести на себе бремя вины за их арест, Эдит накрыла волна облегчения. Ей хотелось бы иметь какую-то возможность связаться с ними, сообщить им, что их бесценная коллекция, хоть и не была уже в их доме, все-таки была в безопасности. Но уже одно знание, что им удалось сбежать из лап Гестапо придавало Эдит мужества.

Их колонна замедлилась так, что практически ползла. Они проезжали лагерь, в котором держали захваченных польских повстанцев. Мятежники стояли вдоль высокого забора из колючей проволоки и смотрели на колонну. Где-то вдалеке в небо клубами поднимался дым. Эдит похолодела. Она не могла отвести глаз от тревожных, лишенных надежды лиц слоняющихся по лагерю поляков. Они были ужасно худыми и одетыми в рваные лохмотья. Переживут ли они зиму?

Эдит было любопытно, почему колонна замедлилась почти до остановки. Пытаются дать ей наглядеться на этих изможденных людей? Получают удовольствие от вида польских пленников?

Эдит сделала глубокий вдох и задержала дыхание. Она уже мастерски овладела искусством сохранять нейтральное выражение лица. Это было самым безопасным, единственным способом существования в мире, где от нее почти ничего не зависело. Она не хотела, чтобы за строгим фасадом мужчины увидели в ней слабую женщину.

Внезапно позади них раздался громкий взрыв. Эдит вздрогнула, и тут огромная рука одного из сидевших рядом солдат толкнула ее на дно кузова. Она услышала выстрелы. Пули просвистели прямо над головой; у нее душа ушла в пятки.

– Лежите, фройляйн! – зашипел на нее солдат.

Какое-то время она слышала только звон в ушах. Потом внезапно шум послышался со всех сторон. Хаос. Она не различала, что кричал солдат рядом с ней. Он стоял на коленях и приподнялся как раз настолько, чтобы увидеть из-за сидений, что происходит. После этого он жестом велел ей не двигаться.

Эдит не шевелилась, пока не прекратился шум и не улегся хаос. Тогда она подняла голову и увидела, что солдат поднимает руку, показывая ей большой палец. Она толчком поднялась с пола.

Дверь распахнулась, солдаты вылезли наружу. Внезапно она услышала стук сапог по гравию: солдаты бегали по дороге в поисках раненых.

– Девушка, вы в порядке? – спросил приглядывавший за ней солдат. – Вы не ранены, не ушиблись?

– Я цела. – Им же не слышно, как у нее колотится сердце?

Ничего не ответив, он побежал в сторону своего командира. Эдит открыла дверь и поставила наружу ногу.

Польских повстанцев, которые стреляли по их машине, выстроили в шеренгу вдоль дороги, большинство стояли на коленях. Тех, кто отказывался вставать на колени, застреливали. Эдит смотрела, как они падают, стараясь скрыть шок.

Она окинула шеренгу взглядом. В ней было одиннадцать человек, из них двое уже лежали мертвые, убитые выстрелом в лоб. Сбежали ли они из лагеря? Пытались ли они спасти пленных? У людей в лагере был беспомощный вид. С их впалыми глазами, скелетоподобными телами, перепачканными пеплом обносками и отчаянными, злыми взглядами они больше походили на ходячих мертвецов, чем на живых людей.

Эдит неподвижно смотрела и ждала, пытаясь не сводить глаз с шеренги подготовленных к расстрелу людей. Она слышала, как немецкие солдаты кричат на повстанцев. Никто из них не отвечал. Они стояли, опустив глаза, на коленях со связанными за спиной руками. Никто из них не поднял глаз, хотя Эдит слышала, как немецкие солдаты этого требовали. Она слышала, как немецкие военные смеются над поляками, выкрикивая жестокие оскорбления.

Перед этой шеренгой из девяти человек ходил один из военных. Какой-то шум заставил Эдит обернуться. К ним шли два немецких солдата, таща за собой сопротивляющегося поляка. Они схватили его под руки и бросили к шеренге из его соотечественников. Он побежал, спотыкаясь и поднимая ногами пыль, потом развернулся и попытался сбить с ног солдата, который его толкнул, – и был немедленно застрелен вторым.

Эдит закрыла глаза. Она услышала, как тело поляка упало на землю.

– Прекратите! – закричала Эдит, но ее голос, казалось, растворился в хаосе.

Солдат, которого чуть было не сбили с ног, без предупреждения пошел вдоль шеренги, стреляя каждому из плененных в голову.

– Остановитесь, пожалуйста! – Эдит пришлось отвернуться. Повстанцы не выглядели достаточно физически сильными, чтобы представлять хоть какую-то опасность для немецких солдат. Их уничтожали как животных. У всех в лагере, кто осмеливался смотреть вперед или в глаза немецким солдатам, глубоко во взглядах поселилась ненависть, и ее легко было увидеть даже сквозь знакомое отчаянье.

Эдит стошнило. Ее Генрих. Был ли он среди тех, кто расстреливал этих несчастных, больных, беспомощных людей?

Эдит посмотрела на свои руки и сжала их в кулаки. Так ли она отличается от этих мужчин с винтовками? В конце концов, она участвовала в разграблении домов по всей Польше и остальной Европе. Солдаты попрыгали обратно в бронированные машины. Эдит чувствовала себя грязной и не хотела сидеть рядом с кем-то из них.

– Впереди тоже стреляют, сэр, – сказал водителю кто-то из солдат. – Поворачивайте. Повстанцы, возможно, заминировали дорогу. Вам надо возвращаться.

Эдит почувствовала, как водитель резко разворачивает машину, переезжая поперек колеи, и они поехали обратно в сторону тихого поместья.

По дороге у Эдит в ушах звенело эхо выстрелов; она была переполнена ужасом. Она все думала о словах Кая Мюльмана: что Генрих вернется домой другим мужчиной. Каким мужчиной он станет? Что за человек мог стоять перед этими беспомощными пленниками, смотреть им в глаза и тут же их расстреливать? Какой женщиной станет она сама, если ей повезет выйти из этой ситуации живой?

46

Пока акушерка аккуратно проводила ладонями по ее выпуклому животу, Чечилия думала о том, какой женщиной она станет, если ей повезет выйти из этой ситуации живой.

В ожидании Чечилия рассматривала фрески с выцветающими разноцветными лицами на сводах над ее кроватью. Акушерка была седой женщиной с серьезным взглядом и холодными гладкими руками. Она работала не спеша, осматривая тело Чечилии как скаковую лошадь: тыкала ее, подталкивала, прислушивалась, изучала.

Чечилия думала о том, что даже если она переживет роды, ее дни в герцогском дворце все равно сочтены, если только она не продолжит отстаивать свое положение, доказывать Людовико свою ценность. А что, если ее отошлют прочь? Тогда, возможно, ничто уже не имеет значения. Каждые несколько дней она видела немного крови. Сначала она ждала и хотела, чтобы все поскорее случилось. Но когда стало понятно, что конца не видно, она доверилась Лукреции, и появилась акушерка.

Наконец акушерка остановилась и, нахмурившись, посмотрела на Чечилию.

– Следующие несколько недель самые критические, – произнесла она. – Вы уже видели кровь. Увидите еще раз – оставайтесь в постели. Вставать нельзя ни в коем случае. Понимаете?

Чечилия кивнула, думая о репетициях пения для следующего ряда событий, которые планировались во дворце.

– А как я могу знать, что все идет… как надо?

Акушерка только поджала губы.

– Я не хочу вам лгать, госпожа. Не бывает двух одинаковых родов. Ничто не гарантирует результат. В конце концов природа возьмет свое, а я лишь инструмент. Другая акушерка давала бы ложные заверения, но я говорю вам только правду. – Женщина долгое мгновение вглядывалась в лицо Чечилии, а потом ущипнула ее за ногу – лишний, с точки зрения Чечилии, жест. – Пришлите за мной девушку, когда придет время.

47

После той суровой вылазки в самый центр конфликта Эдит еще больше преисполнилась решимости использовать ту небольшую власть, что у нее была над ситуацией, на благое дело. День за днем она описывала предметы, копируя каждую запись и стараясь не особенно думать о том, что уже лишилась надежды найти в разоренной стране за пределами поместья своего Генриха.

Время шло, и в поместье одни лица сменялись другими. Люди появлялись, потом исчезали. Те, кто оставался, выглядели так, будто из них вытекла вся жизненная сила. Ничего удивительного, что военные были такими мрачными и изможденными. В газетах об этом еще не писали, но из разговоров солдат во дворце Эдит знала, что Гитлер напал на Россию. Россия больше не была союзником, она стала врагом. А поместье было не так уж далеко от российской границы. Теперь, как сказали ей солдаты, помимо нападений отчаянных польских повстанцев, появилась еще и угроза со стороны России.

Став свидетелем того расстрела вдоль дороги, Эдит старалась побольше времени проводить в одиночестве в своем подвале и избегать мыслей о том, что за пределами поместья во все стороны лежали опустошенные земли. Если бы она позволила себе хоть на секунду задуматься о том, сколько там было лагерей, остался ли там хоть один целый город, сколько польских домов были разграблены или скольких людей согнали в вагоны для скота, ее это парализовало бы. Она решила: единственное, что она может сделать, – это записывать все, что видит, все, что проходит через ее руки до тех пор, пока она не придумает, как поступить с этими записями, чтобы они сыграли свою роль.