Лаура Морелли – Сумрачная дама (страница 36)

При том, что его любовница оказалась в своих апартаментах почти на положении пленницы, Людовико согласился на просьбу Чечилии перенести некоторые ее любимые тома из библиотеки в шкаф в маленькой гостиной, примыкающей к ее спальне. Здесь Леонардо и Бернардо ежедневно встречались, чтобы продолжать свои творческие занятия, и Чечилия прилагала все усилия, чтобы держать придворных дам и слуг подальше от этих комнат. Дважды в день она звала одну особенно тихую служанку разжечь огонь в камине и как-то терпела колкие замечания Лукреции Кривелли, пока та застегивала тугие пуговицы на спине ее платья и смазывала ей ступни ног жиром.

Когда замысловатые украшения были убраны, а завядшие цветы выброшены, Леонардо вернулся к портрету. А Бернардо теперь сочинял хвалебные стихи в честь портрета и самой Чечилии. Чечилия осознала, что, хотя раньше мысль провести долгие часы, сидя перед художником, казалась ей ужасной, она полюбила эти понятные только им шутки, разговоры о литературе, древних мифах, о значении символов и образов. Она даже представить себе не могла, какой пустой стала бы ее жизнь без этих двух тосканцев рядом.

– Начну сначала, – сказал Бернардо и прочистил горло. Чечилия наблюдала, как он, прищурившись, разглядывает лист, исписанный крупным неровным почерком, держа его на вытянутой руке:

«…На кого ты злишься? Кому завидуешь, Природа? Да Винчи, который запечатлел твою звезду: Чечилию! Да, сегодня прекрасна та, Пред чьими красивыми глазами                           солнце кажется темной тенью. Честь – твоя, хотя и заработана она                                                   его рисунком, Кажется, что ты слушаешь и не говоришь…»

Декламацию Бернардо прервал стук в дверь, и Чечилия увидела, как в приоткрывшуюся щель просунулось лицо ее брата. Он помахал рукой в кружевном рукаве и прочистил горло.

– Прошу прощения, что прерываю, синьоры. – Фацио кинул быстрый взгляд на потрет, и Чечилия увидела, как мастер да Винчи встал перед своей работой, как бы защищая ее от посторонних глаз, хотя и улыбаясь при этом ее брату. – Наш достопочтенный лорд желает знать, на какой стадии находится работа над портретом. И над стихами мастера Бернардо.

– Мы над ними работаем, – ответила Чечилия и поморщилась, потому что малыш пнул ее в бок. Она приложила ладонь к животу и согнула спину. В последние дни малыш стал вести себя активно, от чего доставалось ее спине и бедрам. Когда Чечилия разогнулась, Виолина побежала к Фацио, виляя хвостом. Собачка прижалась животом к земле и замерла под гладящей ее голову рукой Фацио. Чечилия даже пожалела, что она сама не может так же приползти в уютные объятия брата, что он не может дать ей гарантий, что в конце концов все будет хорошо. Но нет, никогда она не покажет свою уязвимость перед мастером да Винчи и Бернардо. Ведь они рассчитывают на нее.

– Мой стих ничто в сравнении с портретом мастера да Винчи, но мы оба скоро закончим, – сказал Бернардо.

– А я-то надеялся, что смогу оценить сходство с собственной сестрой до того, как толпа будет ломиться в ворота замка, – съязвил Фацио. – В Милане имя мастера да Винчи на устах у всех. Люди жаждут увидеть его работы после того, как стали свидетелем его талантов в украшении церемонии. А после этого праздника, уверен, все в городе захотят иметь его живопись!

Мастер да Винчи отвесил короткий поклон.

– Мне очень лестно.

– Это правда, – ответил Фацио. – Невиданное количество гостей приняло приглашения его светлости.

Чечилия неловко поднялась, выставив вперед свой живот и поставив ноги в домашних туфлях на каменный пол, и обратилась к брату:

– Фацио, а ты уверен, что Людовико хочет, чтобы я там была? Я думаю, это странно.

– Не глупи! – ответил Фацио. – Это твой портрет, дорогая. Странно будет, если ты спрячешься в этой комнате, пока все будут глазеть на твое изображение.

– Ваш брат прав, – вставил Бернардо.

– Кроме того, – продолжил Фацио, – швея уже почти закончила для тебя платье, чтобы ты могла надеть его на праздник в честь завершения портрета. Его светлость сам позаботился о том, чтобы оно было… подходящим твоему теперешнему положению. – Приблизившись, Фацио неловко погладил растущий живот Чечилии.

Она кивнула.

– Хорошо. Я несомненно буду играть на лютне, но петь с такими тугими шнуровками вряд ли смогу. – Чечилия посмотрела вниз и провела рукой по животу. – А… Беатриче? – спросила она настороженно.

Фацио покачал головой.

– Секретарь его светлости заверил меня, что пока ты будешь развлекать гостей на празднике, Беатриче будет ехать в карете со своей золовкой в Феррару. Мы удостоверились, что у нее там дела.

Чечилия облегченно выдохнула.

– Madonna mia. Спасибо, – сказала она брату и сжала его руку.

– Рад помочь, – ответил он. – Я же все-таки дипломат, хотя, надо заметить, не каждый день приходится заниматься делами такого рода.

Леонардо вернулся к работе, делая аккуратные небольшие мазки кистью и большим пальцем. Фацио воспользовался возможностью взглянуть на портрет. Чечилия видела, как он прикрыл рот рукой, рассматривая картину.

– Complimenti, мастер, – сказал он. – Вы очень точно поймали красоту моей сестры… И ее упрямство.

– А вот это не очень дипломатично с твоей стороны, Фацио! – Чечилия шлепнула брата по руке.

Брат захихикал:

– Часть про твою привлекательность была правдой. Вижу только одну ошибку.

– Ошибку? – переспросил мастер да Винчи.

– Только одну, – ответил Фацио. – Виолина вышла не очень похоже.

– Это не Виолина! – воскликнула Чечилия и шлепнула его еще раз.

– Так у тебя есть ласка, о которой я не знаю, и ты прячешь ее у себя в спальне? – спросил он и заглянул под кровать, изображая, будто пытается найти вышеупомянутое животное.

– Это не ласка, это горностай.

– Горностай, – сказал Леонардо, – славится умеренностью в еде и питается не чаще одного раза в день; он скорее позволит охотнику поймать себя, чем спрячется в грязном логове и запятнает свою чистоту.

– И еще, – добавил Бернардо, – не забывайте, что король Неаполя не так давно удостоил его светлость чести быть посвященным в Орден Горностая.

– Хорошо, – сказал Фацио. – Портрет понравится его светлости еще больше. А у тебя, сестра, не будет отбоя от поклонников.

45

В кармане кителя у Эдит лежало единственное полученное из дома письмо. Она уже несколько месяцев хранила его там аккуратно сложенным. Теперь края письма поистрепались и оно почти порвалось по складкам. Но сидя в бронированной машине вместе с Францем и несколькими солдатами, она достала письмо и опять его перечитала:

Дорогая Эдит,

Я надеюсь, что это письмо, как и все остальные отправленные мной, до Вас дойдет. Мы ничего о Вас не знаем и не знаем, пытаетесь ли Вы связаться с отцом. Мы не знаем, где Вы находитесь. Я продолжаю писать в надежде, что Вы получите хотя бы одно из наших писем.

Ваш отец – без изменений. Аппетит у него хороший. Особенно он любит мой штоллен и жареную картошку. Я стараюсь гулять с ним в парке – так часто, как он позволит, но главным образом он любит сидеть в своем кресле и смотреть из окна на деревья. Хоть он и не зовет Вас по имени, я думаю, он выискивает там Вас.

Мои коллеги в лечебнице рассказывают, что там с каждым днем все больше и больше пациентов отправляются к Господу. Политика. Что ж. Я не смею делиться подробностями, поскольку боюсь, что это письмо может вовсе до вас не дойти. Скажу лишь, что я благодарна, что мне – и герру Бекеру – удалось оттуда уйти. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы не позволить вернуть туда Вашего отца. Мы надеемся на Ваше скорое возвращение.

Письмо на несколько мгновений перенесло ее домой – подальше от жестокой реальности западной Польши. Эдит смотрела в окно на опустошенные поля. За пределами мира и порядка территории особняка округа напоминала панораму ада. Где же Генрих?

Франц Кляйн наконец сдался ее настойчивым просьбам вывезти Эдит с территории поместья. Он сказал ей, что есть небольшой шанс, что ему удастся отвезти Эдит в лагерь, где стоит полк Генриха. И вот теперь ее сердце было наполнено надеждой, что она всего в одной поездке на машине от Генриха. Знает ли он, что она его ищет?

Но пока машина с Эдит ехала все дальше и дальше по польской сельской местности, сама Эдит почувствовала укол жестокой насмешки судьбы. На вилле, в ее подвальном кабинете, в прекрасных садах оазиса, в котором она жила посреди хаоса, она была укрыта от большинства последствий войны. С тех пор, как Эдит приехала сюда несколько месяцев назад, города, деревни, правительственные здания и даже рестораны и магазины невозможно было узнать. Теперь, втиснувшись между тремя солдатами на тесном сидении в кузове бронированной машины, с грохотом выехавшей с территории дворца на главную дорогу, Эдит увидела, что здания, некогда украшавшие пейзаж, стали не больше, чем разбитыми кучами камней, соломы и черепицы. Она задумалась, сколько же людей скрывались там, на чердаках сараев и в погребах под дымящимися каменными руинами. Сколько невинных людей прячутся, чтобы избежать попадания в лагеря?

А те люди, те семьи, что были полноправными владельцами всего того, что свезли в подвал дворца – все, кто перечислен в ее дотошно составленных инвентарных списках – где они? Их тоже арестовали? Силой отправили в лагеря? Убили?