Лаура Морелли – Сумрачная дама (страница 26)
«Ах, синьорина, – беззвучно обратилась она к девушке на картине. И мгновение смотрела в живые глаза Чечилии Галлерани, будто ожидая, что та ответит. – Похоже, ты привлекла внимание одержимого, жадного мужчины. Мужчины, способного изменить твою судьбу небрежным движением руки. – Эдит помедлила. – Что же, – все так же молчаливо продолжила она, – возможно, ты знаешь, каково это? Но, по правде сказать, это я виновата в том, что ты в это втянута. Прости меня. И, обещаю тебе, я сделаю все, что в моей власти, чтобы тебя вытащить».
Часть III. Скрытое от глаз
30
Почему некоторые женщины так упорны в своем стремлении вступать в отношения с одержимыми мужчинами? Опасными мужчинами. Мужчинами, которые не стоят их внимания. Так было во Флоренции, и здесь, в Милане, то же самое.
Об этом я думаю, отодвигая перепелиные яйца в изящных крапинках на край тарелки. Я предупреждал поваров его светлости, что не употребляю ни плоти животных, ни яиц, но они упорствуют. Может быть, какая-нибудь посудомойка или горничная стащит яйца с моей тарелки, когда ее вернут на кухню. И хорошо. Мне главное, чтобы его светлость не счел мой отказ их есть за оскорбление.
Но Людовико иль Моро за мной не следит.
Его светлость, сидя во главе стола, отрывает от острой косточки мясо куропатки, а глаза его смотрят в другой угол комнаты. Проследив за его взглядом, я вижу Лукрецию Кривелли, девушку, которая прислуживает синьорине Чечилии. Лукреция стоит с несколькими другими фрейлинами, подпирая стену, готовая откликнуться на малейшую просьбу дам за столом. Но по ней и другим фрейлинам никак не скажешь, что они стараются быть незаметными. Они одеты ярко и привлекают взгляд как живые драгоценные камни – сапфир, рубин, изумруд. Сама Лукреция, в платье цвета спелого помидора, похожа на цветок. Она вплела в темную косу яркую ленту и нарумянилась.
Я никогда не мог понять любовь миланцев к этим вульгарным цветам. Перевожу взгляд наверх, к расписным сводам обеденного зала. Потолки всех залов во дворце его светлости ярко расписаны, фрески наспех выполнены командой живописцев, которых выбрали, исходя из низкой цены, а не из их заслуг. Если выдастся подходящая возможность, можно предложить его светлости сделать что-то совершенно другое.
Мне кажется, что Лукреция Кривелли во многих смыслах полная противоположность милой Чечилии, во всяком случае, той Чечилии, которую я решил изобразить. Она будет одета модно, но скромно, с шелковой накидкой, сползающей с плеча. На ней будет ее самое новое бархатное платье с квадратным вырезом и узором из узелков. Чечилия сказала мне, что это платье подарил ей его светлость, вместе с длинной ниткой бус из оникса, подчеркивающей ее светлую кожу. Волосы я изобразил двумя тяжелыми прядями, стянутыми вокруг щек. Общим впечатлением от полотна будет элегантность и сдержанность, то есть полная противоположность дешевой мазне на потолках и стенах этого замка.
Я смотрю, как приходит в движение черная борода иль Моро, когда он жует. Он не сводит взгляда с Лукреции. Глаза-бусинки и клювоподобный нос делают его похожим на крупную хищную птицу, и я невольно вспоминаю сотню зарисовок ястребов, которые я делал для летательного аппарата. И тут я вижу, как Лукреция замечает его взгляд. Она улыбается застенчиво, но любезно. Надо завершать портрет Чечилии Галлерани как можно скорее, думаю я. В этом месте все может поменяться в любой момент.
31
– Тебе следует научиться не доверять людям всем сердцем. Они не всегда желают тебе добра, даже если добры внешне.
Чечилия слышала советы мастера Леонардо, но не вслушивалась. У нее из головы не выходили слова незаконнорожденной дочери герцога, услышанные на дворцовой кухне. Девочка сказала, что ее мать ушла в монастырь. Она мало что знает о своей маме – рассказала девочка Чечилии будничным тоном, – только то, что мать пишет в письмах, которые Бьянка получает ко дню рождения, именинам и Рождеству.
У Чечилии сжималось сердце. Что ждет ее и ее собственное дитя? Их оторвут друг от друга, и ребенок останется заперт в стенах этого замка, а сама Чечилия – в стенах монастыря?
Она не знала, как ей раскрыть свою тайну, а между тем последствия тайны все больше вырисовывались перед ней – огромные, неизвестные, пугающие… Мысли Чечилии прервало появление трех вооруженных кондотьеров[40], въезжающих в замок на мускулистых черных конях. Их доспехи сияли на солнце, а разноцветные плюмажи[41] на шлемах, как подумала Чечилия, делали их заметными даже с большого расстояния. Вряд ли это удобно, если нужно подкрасться к кому-то незаметно. Ей казалось, что наемники могли бы действовать более тонко.
Чечилия и Леонардо все утро наслаждались прогулкой на свежем воздухе во дворе замка, где, по словам мастера Леонардо, можно было воспользоваться преимуществом естественного неяркого освещения, что послужит красоте портрета. Он принес в кожаной папке стопку эскизов, вытянул из нее чистый лист и принялся рисовать, но его перо тут же замерло в воздухе, и он застыл с выражением тревоги на лице.
– Видишь,
Чечилия изо всех сил старалась понять, что хочет ей сказать мастер Леонардо. Она знала, что мастер Леонардо умен, что он разбирается во множестве разных вещей и знания его простираются далеко за пределы замка. Когда она просила, он показывал ей свои записные книжки, и каждая страница была заполнена с обеих сторон текстом, написанным странным почерком – задом наперед и справа налево; она так и не смогла его расшифровать. Он сказал, что это трактаты по военным машинам и гидравлике. И еще по оптике, анатомии и даже полету птиц. Рисунки с изображениями Мадонны и святых. Прекрасных маленьких мальчиков, похожих на ангелов.
– А племянник его светлости? Он тоже представляет угрозу? – спросила Чечилия.
– Молодой Джан Галлеаццо – в особенности, – ответил Леонардо с чувством. И добавил, снизив голос до шепота: – Он еще мальчишка, но уже герцог Милана[42]. Строго между нами, я боюсь того, что может случиться, когда он вырастет настолько, чтобы с ним пришлось считаться. – Леонардо запнулся и инстинктивно оглянулся проверить, не подслушивает ли их кто-нибудь. – Но ты, дорогая. Ты сама сейчас в какой-то мере наделена властью, как лицо, приближенное к его светлости, – продолжал он, – осознаешь ты это или нет. Кто-то может попытаться получить от тебя что-то, явно или скрытно. Как я уже говорил, советую не расслабляться в отношении тех, кто к тебе приближен.
Но сама Чечилия чувствовала себя какой угодно, только не наделенной властью. Напротив, она опасалась за собственную жизнь.
32
Герр Вейерс, с его мрачным затравленным взглядом, больше походил на призрака, чем на человека. Он сидел на кухонном стуле, трясясь под тоненьким одеялком, и рассматривал по очереди каждого из столпившихся вокруг него американцев. Доминик понимал, что в этот трясущийся сгусток нервов Вейерса, бывшего некогда, по его словам, архитектором и ассистентом главы немецкой комиссии по защите памятников, превратила война.
– Так вы говорите, что все списки были утрачены? – спросил Хэнкок.
– Все до единого, – сказал Вейерс. Высокая, крупная женщина у него за спиной – дальняя кузина Вейерса, приютившая его – выругалась по-немецки, когда заискрилась, угасая на ледяном ветру, плита. В тесную кухоньку с голыми стенами набилась такая толпа высоченных солдат, что они там едва помещались. Дом женщины был наполовину разрушен бомбежкой. Оконные проемы были засыпаны битым стеклом, и в беззащитных окнах бесполезно болтались на ветру рваные занавески. Женщина попыталась заново зажечь огонь под стоявшим на плите медным чайником, чтобы согреть воду для растворимого кофе. Солдаты, наблюдая за разговором капитана Хэнкока и герра Вейерса, едва обратили на нее внимание.
– Все до единого, – повторил Вейерс, посильнее закутываясь в одеялко. – Сожжены бомбежками или порваны моим же народом. – Через дыру в крыше, зиявшую будто выбитый зуб, сыпался ледяной дождь.
Доминик поднял повыше воротник шинели и посмотрел во впалые глаза герра Вейерса: «Зачем они берут и уничтожают собственную культуру?»
Выражение лица архитектора было до боли знакомо Доминику и остальным членам отряда: продвигаясь по следам побед союзников на восток, они много раз видели его. Сначала пал Кёльн, потом Бонн, оба – в жестоких боях. Доминик по-прежнему хотел быть на линии фронта – там, где, по его убеждению, были настоящие бойцы. Где он мог внести ощутимый вклад в победу. Вместо этого Доминик и его отряд плелись в конце. Стараясь не сильно отставать от фронта, на оставшихся после битв пепелищах они разыскивали, стараясь найти как можно больше, музейных и университетских специалистов, отмечали в списке их имена. Тошнотворный, тяжкий, раздирающий душу труд.
Почти всякий раз они возвращались ни с чем. Люди, которых они искали, бежали, где-то прятались или, если решили остаться, несомненно, погибли. Но капитан Хэнкок, с неуемной поддержкой викария Стефани, не сдавался, а те немногие специалисты, которых им удалось найти, смогли предоставить им кое-какую информацию. По подполью изувеченной войной Германии начали расходиться слухи о «Людях памятников» и немногочисленных все-таки добытых ими произведениях искусства. Постепенно стали появляться люди, более расположенные к тому, чтобы с ними говорить. Некоторые даже приходили к ним сами.