Лаура Морелли – Сумрачная дама (страница 28)
Манфред моргнул, и его спрятанные за круглыми очками глаза широко раскрылись:
– Я все понимаю, дорогая моя.
Эдит тоже моргнула:
– Понимаете?
Манфред кивнул.
– Поскольку ты знаешь больше, чем многие, я поделюсь с тобой секретом. Я держу связь с нашими коллегами из музеев в Италии, Франции и Англии. Мы общаемся через каналы, которые… скрыты. Разграбляют не только музеи, моя дорогая. Личные коллекции – особенно коллекции тех евреев, которых сгоняют в поезда – тоже конфискуют, не только тут в Мюнхене, но и по всей Европе.
Эдит прикрыла рукой распахнутый рот.
– Господи, Манфред… Что же нам делать? – выразила она свое смятение сдавленным голосом.
Манфред продолжил:
– Мы, скорее всего, не сможем остановить уже запущенные события. Они… намного больше нас с тобой. И быстро развиваются. Но, по крайней мере, мы можем документировать все, что видим, к чему прикасаемся и о чем знаем. Мы составляем полную опись произведений: откуда они к нам попали, кому принадлежали. Однажды, когда все это будет позади, мы, быть может, вернем работы полноправным владельцам.
Эдит задумалась об услышанном.
– А господин директор? – спросила она. – Он об этом знает?
Манфред покачал головой.
– Я думаю, что раньше намеренья доктора Бюхнера были честными. Но теперь… Он стремится угодить Партии. К Мюнхену предъявляются требования выше, чем к остальной Германии. Мы всегда были центром Дней Немецкого искусства и множества других выставок. Кроме того, он пытается обезопасить наши здания от авианалетов. Что же мы можем сделать? – Манфред пожал плечами. – В нашем городе штаб-квартира нацистской партии. Сейчас я побоюсь рассказать ему то, что знаю. Это слишком опасно.
Как далеко пойдут другие ее коллеги, чтобы защитить себя? Теперь, когда Эдит на своей шкуре узнала, каково это – защищать произведения искусства, она размышляла, сколько еще немецких специалистов в области искусства будут лгать, красть и разбойничать, если это нужно для спасения их жизней или просто чтобы привлечь внимание лидеров партии?
Она села на край своего стола и постаралась глубже проникнуться знанием о деле Манфреда и его в нем роли. Ей трудно было вообразить своего спокойного, вежливого друга винтиком в громадном колесе сопротивления, в сговоре против интересов Германии с музейными работниками по всей Европе.
Манфред протянул руку и взял ладонь Эдит.
– Теперь, когда ты вернулась, может быть, ты присоединишься к нашему делу. – Он помолчал. – Ты, в конце концов, дочь своего отца.
– А что мой отец?
– Что он тебе рассказывал о своей работе после окончания Великой войны? – Манфред прищурился.
– Почти ничего, – сказала Эдит, силясь вспомнить. – Он всегда говорил, что людей легко обмануть, особенно поначалу. Больше я толком ничего не знаю.
Манфред сплел пальцы за спиной и принялся ходить туда-сюда по мастерской, глядя на плитку на полу.
– Ты, может быть, и не помнишь восстания у нас в городе в 1918 году. Ты была еще маленькая. Многие из нас в Мюнхене хотели сделать все, что могли, чтобы не позволить истории повториться. Твоего отца – как и всех нас – вдохновили моряки и рабочие оружейных фабрик, которые организовали забастовки, и солдаты, которым хватило смелости бросить свои бараки и потребовать мира, а не продолжать умножать насилие, – после мгновения тишины Манфред продолжил: – Твой отец помогал группе студентов, которые печатали листовки, разоблачающие коррупцию, которую они видели на разных уровнях правительства. Он знал, что мы с товарищами делали нечто похожее. Но твой отец должен был проявлять особую осторожность: в университетах были – и сейчас тоже есть – те, кто поддерживает Партию. Студенты как-то умудрялись раскладывать листовки там, где их обязательно увидят: разбрасывать по коридорам у аудиторий, клеить на дверцы уборных изнутри, даже тайно подбрасывать их в сумки остальным ученикам.
– Мой отец это делал?
И вновь Манфред кивнул.
– Он помог организовать печать листовок. Он считал, что это важно. Как я и сказал, мы уже переживали последствия действий тех, кто хотел возвыситься ценой множества чужих жизней.
– И это происходит снова! – воскликнула Эдит. – Манфред, если бы вы это видели. Генерал Франк… Он хотел оставить Рембрандта, Рафаэля… и даже да Винчи! Себе.
– Губернатор Франк? Ты с ним встречалась?
– Он пытался забрать «Даму с Горностаем» прямо из наших рук!
– Эдит, – Манфред побледнел, – господи! Мне жаль любого, кто столкнется с этим человеком. Ты знаешь, что он сделал? Столько ни в чем не повинных людей лишились жизней в Польше – команды отдавал Франк. Эдит, я каждый день волнуюсь за твою безопасность. И я не сомневаюсь, что они похитили все мало-мальски ценное из домов по всей стране. Ты никогда не прочитаешь об этом в новостях. Большинство даже представления не имеет.
– Но Манфред… В том, что картины сейчас в опасности, моя вина. Ты же был на моей идиотской презентации тут, в музее. Как я могла быть такой наивной? Как я не понимала, для чего используют эту информацию? Не понимала, что из меня сделают пешку?
– Не вини себя. Этот конфликт намного больше тебя. В британских газетах пишут, что генерал Франк издал указ о конфискации всей польской собственности. Подумай об этом, Эдит, всей. Британцы пишут об огромном количестве людей, которых Франк уже казнил или отправил в лагеря. Поэтому нам сейчас, как никогда, надо действовать. А теперь у тебя, Эдит, есть конкретная информация о ситуации в Поль…
Стук в дверь. Манфред замер на полуслове.
– Прости. Я, возможно, слишком много сказал. Мне надо возвращаться на свою разгрузку, меня там, наверное, уже ищут, – прошептал Манфред и сжал руку Эдит. – Подумай об этом, дорогая моя. Ты знаешь и понимаешь ситуацию лучше, чем большинство из нас. Ты внесла бы большой вклад в наше дело.
Манфред выскользнул через дверной проем мимо входящего в мастерскую мальчика-посыльного. У того через всю грудь был перекинут широкий ремень сумки, а сама сумка почти доставала до его тощих коленок.
– Тут есть Эдит Бекер?
– Эдит Бекер – это я.
– Фройляйн, для вас телеграмма. – Мальчик наклонился, чтобы вынуть и передать Эдит конверт, а потом развернулся на каблуке.
Эдит уставилась на конверт.
Эдит Бекер, реставратор
Пинакотека
Мюнхен.
Телеграмма была из Берлина. Эдит сжала губы, сердце ее выскакивало из груди. Новости о Генрихе? Трясущимися руками она разорвала конверт и достала сообщение. Прочитав его, она поморгала и перечитала еще раз.
Кабинеты Каетана Мюльмана уничтожены пожаром после бомбардировки. Настоящим вам предписано встретиться др. Мюльманом офисе директора национальной галереи Берлина 1 декабря, будьте готовы перевозке картины Краков. Официальный приказ.
34
– Давайте повторим еще раз.
Бернардо мерил шагами библиотеку со стопкой листов пергамента в руке. Чечилия прочистила горло и снова начала:
Пока Бернардо ходил по комнате, а Чечилия декламировала только что сочиненный сонет, она чувствовала на себе взгляд мастера да Винчи. Работа над предварительными рисунками была завершена, мастер установил свой мольберт и маленький складной столик, на котором стояли баночки с краской и множество кистей с длинными ручками и ворсом из лошадиных волос, шерсти ласки или лисы. Однако, Чечилию озадачило, что в большинстве случаев мастер использовал кисти только чтобы нанести краску на собственный палец, а затем уже пальцем осторожно переносил тонкий слой цвета на изобразительную поверхность. Он никогда не касался одного и того же места дважды за один день, давая каждому тонкому слою краски высохнуть, прежде чем нанести новый. Таким образом, одно только ее лицо проявлялось на картине в мельчайших подробностях.
Работа шла чрезвычайно медленно. Они давно отказались от мысли, чтобы Чечилия сидела около окна. Она думала, что сидеть неподвижно в любом случае будет невозможно, особенно теперь. Нервная энергия переполняла ее оттого, что внутри ее тела росла новая жизнь. А именно сегодня ее переполнял восторг, в большей степени, чем в любой день с тех пор, как она приехала в замок Сфорца – Людовико узнал, что она носит его дитя, и был счастлив.
К огромному удивлению Чечилии, Людовико уже и сам догадался, что она беременна. И к еще большему ее изумлению, эта новость привела его в восторг. По его словам, вместе с ее животом росло и его восхищение ею. Когда она лежала перед ним, обнаженная и открытая, он положил руку на маленькую выпуклость на ее животе, на своего ребенка внутри нее, и сказал ей, что она прекрасна, как цветочек. Чечилия заглянула ему в лицо и увидела безусловную, искреннею радость.
Когда облегчение и надежда начали перевешивать копившийся неделями страх, Чечилия с новой силой принялась завоевывать себе место при дворе Людовико. Он попросил Чечилию исполнить чередование стихов, сонетов и песен для высокопоставленных лиц, которые должны были прибыть в замок через два дня. Бернардо мерил шагами комнату вместе с ней до поздней ночи, поправлял ее произношение, в мельчайших деталях отрабатывал с ней интонацию, смягчал ее тосканский выговор и вносил в поэтический текст небольшие изменения, помечая это на листах, пока они репетировали.
У Чечилии возникло впечатление, что Леонардо да Винчи предпочитал, чтобы его модели сидели спокойно, но приспособился перемещаться вслед за ней, когда она ходила по полированному паркету в ногу с Бернардо. Она думала, что художник, возможно, все еще чувствует вину за то, что открыл ей новость о женитьбе герцога, прежде чем она узнала бы об этом сама при более приличествующих ситуации обстоятельствах. Во всяком случае, он не возражал против ее передвижений. А работа над грядущим представлением стала приятным отвлекающим занятием для Чечилии, чувствующей себя все более неуютно. Она гадала, подозревает ли кто-нибудь еще о жизни, которая расцветает у нее внутри.