Лаура Морелли – Похищенная синьора (страница 76)
Мне кажется, Салаи это понимает. Я знаю, что дорогой мне человек беспокоится обо мне. И о себе, хотя тут его волнения напрасны. Прежний уличный воришка унаследует мои виноградники в Сан-Бабиле и множество картин. Его ждет безбедная вольная жизнь, которую он, безусловно, заслужил. И однажды Салаи вернется домой в Милан.
А Мельци…
– Маэстро, – говорит Мельци, подходя ко мне, и голос его ласков и почтителен, – я хотел спросить о портрете той флорентийской синьоры… вашей Лизы…
– Да-да. Что тебя тревожит?
Он колеблется, подбирая слова, и косится на лист бумаги с моей последней волей.
– Франческо дель Джокондо, муж Лизы… он ведь наверняка когда-нибудь захочет получить ее портрет, верно?
– Возможно, – говорю я. – Но не сейчас.
Мельци кивает и отходит. Я кладу ладонь на завещание и оборачиваюсь к бедняге, который старательно отводит глаза.
– Дай мне перо.
Король Франции никогда не совершает омовение в одиночестве.
У дверей королевской купальни стоят два стражника в полосатой униформе и с алебардами. Его величество предлагает мне присоединиться к нему в бассейне с теплой водой – я отказываюсь. Разум меня пока не подводит, но старое тело предало бесповоротно. Порой мне кажется, что этот наделенный властью человек увлечен общением со мной больше, чем моим творчеством. Самый могущественный человек в мире жаждет обрести единственного друга.
В конечном счете Франческо дель Джокондо так и не увидит никогда портрет своей Лизы, теперь уже завершенный. Нет, не увидит. Но не потому, что я не хочу ее отпускать. Так уж вышло, что король пожелал повесить эту панель в своей купальне. Здесь, блаженствуя в теплой воде, он разглядывает улыбку Лизы, а она будто потешается над его приземистым, усеянным родинками, бледным телом в огромном бассейне.
Я усаживаюсь на перевернутую бадью, потея в своих лавандовых шелках. Мы заводим беседу – он на кривом итальянском, я на хромом французском. Над поверхностью воды клубится пар и оседает каплями на его густой бороде.
– Что вы видите, когда смотрите на эту синьору, маэстро Леонардо? – вопрошает король.
На несколько мгновений воцаряется тишина – мы оба оборачиваемся к Лизе Герардини дель Джокондо. Изучаем ее улыбку, словно только затронувшую уголки глаз. Дразнящую. Хранящую тайну.
– Она напоминает мне о родине, – отвечаю я наконец.
– Но вы наверняка знаете о ней правду, – грозит мне пальцем его королевское величество, – об этой флорентийской синьоре.
– Какую правду, сир?
– Единственную. Вы знаете, что эта улыбающаяся синьора, эта Лиза – главное произведение всей вашей жизни. Ваш шедевр.
МЕЛЬЦИ
БЕЛЛИНА
– Куда это ты собрался? – Бардо, оторвавшись от шитья за рабочим столом, уставился поверх увеличительных стекол на своего четырнадцатилетнего сына.
Парнишка беспечно пожал плечами. Выражение его лица в обрамлении буйных курчавых волос, падающих из-под колпака на большие карие глаза, разглядеть не представлялось возможным.
– На реку, – отозвался он. – Мы с друзьями встречаемся у старых красильных складов.
– Не к добру это, сынок… – начала было Беллина и осеклась. «Я ему все-таки не мать», – урезонила она себя.
Однако Бардо не замедлил ее поддержать:
– Беллина права. Садись-ка на место, бери иголку в руки. Нам нужно к субботе покончить с работой для мастерской Джокондо на Пор-Санта-Мария.
– Но ведь в городе говорят, готовится мятеж! Люди повсюду собираются, чтобы это обсудить… – обиженно сказал парнишка и примолк.
Беллина поджала губы, воздерживаясь от комментариев. Впрочем, в них не было нужды – последовал еще один грозный взгляд отца поверх выгнутых стеклышек, и мальчишка смирился со своей участью – поставил на пол суму, уселся на скамью, взял портняжную иголку и облизнул кончик нитки, прежде чем вставить ее в ушко2. Беллина и Бардо обменялись многозначительными взглядами.
– Пойду проверю, как там обед готовится, – сказала Беллина, вставая. Затем, держась за старенькие перила, она поднялась на второй этаж, в кухню.
Две дочери Бардо резали морковь, которую принесли из маленького огорода за домом. Беллина с лестницы услышала их перешептывания и смешки – о чем-то секретничали.
– Почти готово! – объявила старшая и улыбнулась Беллине, остановившейся на пороге.
Девочки были такие работящие и толковые, что ей даже не приходилось раздавать им указания. Она знала, что никогда не сможет заменить им мать, но они приняли Беллину в семейный круг так легко, как будто она всегда была с ними.
На обратном пути Беллина зашла в тесную спальню, которую она теперь делила с Бардо. Кровать была аккуратно заправлена толстым шерстяным одеялом, и пахло здесь уютом и домашним очагом. Из окна с фигурной решеткой открывался вид на крыши соседних домов и реку Арно вдалеке.
Беллина достала из-под кровати подарок Лизы – инкрустированную шкатулку с подвесками. Ей, Беллине, эти украшения были ни к чему. Но возможно, однажды, когда одна из дочерей Бардо выйдет замуж или благополучно разрешится от бремени, можно будет достать самоцвет из шкатулки и подарить ей – как талисман, оберег, защиту от бед. А до тех пор пусть себе лежат.
Беллина открыла скрипучую дверцу старинного деревянного шкафа и поставила шкатулку в дальний уголок. Закрыла дверцу и повернула ключ в замке.
Анна сделала пометку в книге учета, подошла к ближайшему огромному окну, открыла его пошире и выглянула на улицу, залитую ослепительным летним утренним солнцем. У входов в музей собралась гигантская толпа – сотни, а может, и тысячи парижан пришли к открытию Лувра. Девушки обмахивались веерами, собравшись в кружок и весело болтая; парни подталкивали друг друга локтями в молодецкой браваде; матери призывали к порядку стайки расшалившихся детей, отцы сажали на плечи своих мальчишек и девчонок.
– Как много людей, – прозвучал за ее спиной тихий голос, и на плечо легла крепкая ладонь.
Она обернулась к брату с улыбкой, отметив, что ему очень идет форменная одежда и кепи охранника Лувра.
– И все они здесь для того, чтобы попасть в музей… По-моему, это лучшее доказательство, что наша прежняя жизнь вернулась, – сказала Анна.
В другом конце пустой галереи Пьер оживленно обсуждал с Кики картину, на которой были изображены нимфа и сатир. Анна улыбнулась, глядя на пожилого охранника, который был одет все в ту же поношенную форменную куртку, но щеголевато опирался на новую тросточку. Ее мать – сухопарая морщинистая дама в платье с обтрепавшейся бахромой – была увлечена разговором. Как и Пьер, она пережила эту войну. Анна покачала головой и снова улыбнулась. Они казались забавной парой.
– Готовы?
Девушка обернулась к подошедшей Люси. Та вместе с Андре, Фредерикой, другими музейными работниками и их родственниками обходила Лувр, прежде чем впустить посетителей, – это был своего рода предварительный закрытый показ. В галерее Дарю, большом зале на первом этаже, отведенном для античных статуй, кураторы вывесили «Мону Лизу» на красном бархате и поставили металлическое ограждение, чтобы публика не подходила слишком близко.
Андре стоял рядом с женой, его лицо сияло. Он взглянул в окно на собравшуюся у музея толпу:
– Это место – сердце Парижа, а Париж – сердце Франции. Без Лувра мы бы осиротели.
– Я чувствовала себя сиротой, – призналась Анна. Ее вдруг снова охватил восторженный трепет от того, что произведения искусства, которые столько лет провели вдали от Лувра, вернулись. Сейчас трудно было поверить, сколько невероятных усилий пришлось приложить музейным работникам, чтобы спасти даже самые скромные экспонаты, а особенно непостижимым казалось то, что она тоже внесла в дело их спасения свою малую лепту. – Все это время картины были с нами, но здесь они наконец-то у себя дома.
Люси взглянула на Анну:
– Большинство из нас, из тех, кто вывозил коллекцию из Лувра, занимали в музее руководящие должности и прослужили там много лет. Но ты была совсем юной, недавней студенткой, и все равно решила поехать с нами. – Она пожала девушке руку. – Не жалеешь о своем решении?
Анна некоторое время молчала, вспоминая об одиноких днях в Лувиньи, о моли на бархате в ящике с «Моной Лизой», о холодных глазах немецких солдат, о бегстве из Монтобана, о взрыве гранаты, об осколках, застрявших в руке. И о поцелуе Коррадо, навсегда оставшемся в сердце. Это было ее прошлое. Она окинула взглядом зал и увидела свое настоящее: Марсель, повзрослевший, возмужавший, закаленный в боях, стоял рядом с Шопен – прекрасной Сарой, уже не героиней Сопротивления, а лучшей половиной ее брата, крепко державшей его за руку. Кики весело улыбалась, обмахиваясь рукой в перчатке. Все вместе они смотрели на флорентийскую синьору в черном платье.