Лаура Морелли – Похищенная синьора (страница 57)
Библейский юноша-герой устремляет взор за пределы Флоренции, к Пизе и к Риму. Он великий изгой, отважный мальчишка, вступающий в схватку с могучим и непобедимым врагом. Мальчишка, у которого хватило смелости выйти против великана, поднять камень с земли, заложить его в пращу и запустить прямиком в цель. Олицетворение новой Флоренции.
Я не вижу в этом ничего хорошего. И тем не менее… Микеланджело Буонарроти сумел объединить в одном изваянии Адама и Геркулеса, человека, созданного по образу Господнему, и бога во плоти. Мраморный гигант – творение невиданного доселе масштаба, и я уже понимаю, кто новый герой этого города.
Город принадлежит ему. А я всего лишь старик. Пик моего расцвета пройден. И я нутром чую, что пора удалиться. С тем, что явлено сейчас моему взору, не сравнится ни фреска в Палаццо-Веккьо, ни портрет синьоры. Никогда.
Однажды вечером в радиопередаче Би-би-си прозвучали слова: «Ника Самофракийская едет на велосипеде».
– Мне пора, – сказала Анна. В прихожей для прислуги возле кухни она взяла черный рюкзак и вышла из замка, окутанного сумерками.
Несколько недель девушка внимательно следила за перемещениями немецких солдат вокруг Монталя. Наблюдать за их распорядком превратилось для нее в ежедневную работу. Она каждый день смотрела, как с восходом солнца сменяются часовые – отдежуривший ночью солдат салютует оружием напарнику и уходит, а тот встает на его место у дверей замка. В сарае с садовыми инструментами нашелся ржавый велосипед, и Анна отыскала другую тропу, бегущую среди высоких трав и кустарников, которые надежно скрывали ее от взглядов стражников.
Как только старый велосипед затрясся на колеях земляной тропы, Анна поднажала на педали. В этот раз кроме рюкзака, набитого нарукавными повязками и листовками, она везла две седельные сумки с боеприпасами. Велосипед скрипел и покачивался под их грузом, унося ее к опушке. Чем быстрее она окажется в лесу, за деревьями, тем лучше.
В последнее время Анна с нетерпением ждала таких поездок в лес, к палаточному лагерю маки. Число палаток там изрядно выросло со дня ее первого визита, обитатели были лучше организованы и быт наладился. Всякий раз, когда Анна выкладывала содержимое рюкзака, всё больше людей подходили к ней поболтать, пока остальные разбирали нарукавные повязки с зашитыми в них деньгами, коробки с патронами, корзины со смертоносными гранатами, листовки с призывами присоединиться к движению Сопротивления и сражаться против германских оккупантов. Она подумала о том, как изменилась ее жизнь. Всего несколько лет назад она была простой машинисткой и проводила дни в архивах Лувра, а по вечерам бродила по музейным галереям. Теперь же все шедевры были спрятаны от чужих глаз, а она катила на стареньком велосипеде в лес ради того, чтобы их защитить. Она стала частью огромного общего дела, ее жизнь обрела смысл. Анна примкнула к великому сообществу людей, которые, так же как и она сама, верили, что искусство имеет значение. И многие из этих людей на нее рассчитывали. Ведь это она стала той самой Никой Самофракийской, которая ездит на велосипеде. Эта мысль заставила Анну улыбнуться.
Солнечный свет просеивался сквозь мерцающий фильтр из отливающих золотом листьев – ярко-желтых, бронзовых, пламенеюще алых. Анна слушала, как они шуршат над головой и под колесами велосипеда, пока катила по подъездной дороге прочь от замка, объезжая рытвины и колеи, уже заполненные водой первых дождей подступавшей мало-помалу зимы. Ей ужасно хотелось закрыть глаза и просто помечтать, но вместо этого она села ровнее на сиденье, подставив лицо ветру, трепавшему ее волосы, и глубоко дышала сладковатым лесным воздухом. Приятно было вырваться из замка и оказаться подальше от взглядов немецких солдат, топтавшихся у входа. Она спокойно ехала среди деревьев. Тяжелый рюкзак оттягивал плечи. Вскоре впереди показался знакомый старый дуб, скрюченный и узловатый, и Анна свернула на лесную тропу рядом с ним. Тропа, извиваясь в густых зарослях, вела к лагерю маки.
Последние несколько дней Анну здесь перестали встречать вскинутые ружейные стволы – вместо этого бойцы Сопротивления с озабоченным видом устремлялись к ней, едва она слезала с велосипеда на краю лагеря. Сегодня Этьен сидел на табуретке возле откинутого полога палатки, остальные столпились вокруг него. При виде Анны, прислоняющей велосипед к дереву, он сразу встал и зашагал к ней.
– Мы слышали, немцы устроили обыск в замке, – сказал он. – У вас все хорошо? – Он коснулся ее руки, и у Анна от этого прикосновения по позвоночнику пробежали мурашки. Взгляд у Этьена был внимательный и обеспокоенный.
Анна кивнула в ответ:
– Они ничего не нашли. Мы всю ночь наводили порядок в хранилищах. По счастью, месье Жожар договорился с Kunstschutz[66] в Париже о том, что наши экспонаты не конфискуют. Он задействовал свои связи, обзвонил всех кого можно и написал кучу заявлений. В итоге нас посетила обычная инспекция. Но в следующий раз может случиться что-нибудь посерьезнее. Поэтому Рене Юиг настаивает на том, чтобы избавиться от опасных вещей.
– Ваш месье Юиг для нас настоящее спасение, – сказал Этьен.
Неделю назад Рене велел Анне и другим сотрудникам достать листовки, повязки, оружие и опись всего, что было предназначено для маки, из ящиков с произведениями искусства. Все это нужно было переправить в лес, одну партию за другой. Анна уже потеряла счет, сколько раз она ездила в лагерь с рюкзаком за плечами.
– А месье Жожар – для нас, – отозвалась Анна. – Он раздобыл нам дополнительные грузовики, бензин, рации и водяные помпы на случай пожара. Завтра месье Жожар должен приехать в Монталь.
– Представляю, как он будет рад тебя увидеть, – сказала девушка, та самая, которая проводила Анну в лагерь, когда та пришла сюда впервые. Теперь Анна знала, что ее зовут Амели.
– Меня? – удивилась она. – Нет, он, наверное, даже не помнит, кто я такая. Нас ведь много.
– Как это не помнит?
Взгляд Этьена, обращенный на нее, был таким пристальным, что Анна смущенно уставилась на мыски собственных кожаных туфель.
– В наших краях ты знаменитость, – добавил он.
В темных глазах месье Жожара читалось взволнованное ожидание – директор Лувра смотрел, как Рене снимает крышку с ящика, который все это время хранился в потайной нише за съемной панелью в стене его спальни. Темные глаза, казалось, открылись еще шире, когда была развернута бархатная ткань и с деревянной панели ему улыбнулась Мона Лиза. Директор шагнул вперед, протянув руку, будто хотел к ней прикоснуться, но передумал и не сделал этого.
– Портрет, прославивший имя Леонардо да Винчи в веках… – пробормотал месье Жожар и добавил шепотом, обращаясь к женщине на портрете: – Bonjour, Madame[67].
Он похудел и осунулся с тех пор, как Анна видела его в последний раз; на щеках пролегли вертикальные морщины, которых не было, когда они с Люси приезжали за документами в Шамбор.
Директор все смотрел в лицо Лизе, и Анне почудилось, что флорентийская синьора улыбается сейчас только ему одному.
– Как чудесно снова увидеть вас спустя долгое время, – сказал он, все так же обращаясь к женщине на портрете. – Я рад, что вы не попали в недобрые руки.
БЕЛЛИНА
– Пока времена не переменятся, нам не стоит бывать на людях. – Свекровь Лизы сидела за обеденным столом, обмахиваясь шелковым веером яркой расцветки. – Нельзя привлекать к себе еще больше внимания.
Прошло уже несколько недель после нападения вандалов на статую Давида, но эта история по-прежнему была у всех на устах во Флоренции. Люди недоумевали, как кто-то мог поднять руку на столь прекрасное творение, и уж тем более дивились тому, что среди нападавших оказался родственник одного из самых влиятельных семейств города. Беллина, даже при том, что статуя внушала ей благоговейный трепет, была бы рада и вовсе перестать о ней думать, но свекровь пользовалась любой возможностью, чтобы снова завести об этом разговор.
– Матушка, не делайте скоропалительных выводов, – отозвался Франческо. – Покушение на статую никак не связано ни с вами, ни со мной. А Герардо со своими дружками, можно сказать, легко отделался – ему повезло, что его приговорили всего к неделе заключения в тюрьме Стинче.
– Это бесчестье для всех нас. – Его матушка скривилась так, будто жевала дольку кислого апельсина, и отодвинула тарелку.
Лиза сидела между мужем и свекровью. Хозяйка Беллины теперь проводила дни напролет в своей спальне и отказывалась покидать дом.
А случилось вот что: четверо молодых людей предстали перед судом за то, что бросали камни в мраморную статую Давида. Их фамилии огласили принародно со ступеней дворца Синьории: Мартелли, Спини, Панчатики и… Герардини. Все четверо принадлежали к состоятельным семействам сторонников Медичи. Один лишь Агостино Панчатики не попал за решетку, потому что успел сбежать из города; остальные трое были взяты под стражу и приговорены к коротким срокам заключения.
– Он запятнал позором имя твоей жены, – продолжала свекровь так, будто Лизы за столом не было, а Герардо занимал в обеденном зале свое обычное место. – И в конечном итоге наше.
Беллина похолодела. Что, если она нечаянно привлекла внимание к семье своих хозяев, поделившись с Бардо планами кузена Лизы, и тем самым сделала их мишенью для всех противников Медичи?..