Лаура Морелли – Похищенная синьора (страница 49)
Там, у величественного фасада, облицованного разноцветными мраморными плитами, складывающимися в геометрический орнамент, меня уже ждет Салаи с полудюжиной новых учеников. Я вижу, как возница останавливает волов у черного хода, который ведет в помещения, отделенные от монашеской обители. Повозка встает как вкопанная, и мои юнцы принимаются за дело.
– Attento![62] – кричит Салаи одному из новичков, который пытается пристроить качающийся ящик у себя на макушке.
Им еще многому предстоит научиться, но я буду терпелив. Я преисполнен на их счет оптимизма.
Новое начало. Новый заказ. Новое местечко, где можно голову преклонить. И новая возможность оставить след в истории.
– Даже не верится, маэстро! – восклицает Салаи, отряхивая ладони и утирая рукавом пот со лба. – Наконец-то вы избавились от сервитов из Сантиссима-Аннунциата!
– Ну, это как посмотреть, дружок. Скорее, они от меня избавились. – Я треплю его за подбородок, и он улыбается.
Мы вслед за юнцами входим в прохладу большого монастыря. Позади нас возница свистит и щелкает поводьями. Опустевшая повозка бодро громыхает прочь по булыжникам.
В анфиладе комнат, примыкающих к крытой галерее монастыря, юнцы открывают деревянные ящики и сундуки. Развешивают мои шелковые наряды и чулки по шкафам, со всей осторожностью достают стопки бумаги, склянки с измельченными пигментами для красок, кожаные пеналы с кистями из волоса лисиц и горностаев. А вот и панель с Христом в образе Спасителя мира. Я начал эту картину в Милане и до сих пор не закончил. А вон там «Леда и лебедь», на которую потрачена уйма времени, и другие начатые работы. Но я здесь не ради одной из них.
Пьеро Содерини, гонфалоньер Флорентийской республики, обеспечил мой переезд из одного монастыря в другой. Как я всегда говорил, в политической борьбе не стоит принимать чью-то сторону. Даже Микеланджело Буонарроти ловко избегает подобной ошибки, отказываясь растолковывать любопытствующим символический смысл своей недавней мраморной скульптуры. И вот теперь Содерини велел настоятелю Санта-Мария-Новелла вручить мне ключи от монастырского помещения, известного под названием Сала-дель-Папа – Папский зал. В этой старой заброшенной кладовой некогда принимали его святейшество папу римского, изволившего посетить наш город. Там достаточно места, чтобы я со всем удобством мог работать над картоном к новому заказу – большой батальной сцене, которую мне предстоит написать на пустой стене Палаццо-Веккьо, где устраивают свои посиделки Двенадцать добрых мужей.
Мы с Салаи бродим по огромному, погруженному в тишину монастырю Санта-Мария-Новелла и под конец останавливаемся перед фамильной усыпальницей Джокондо. Здесь под могильными плитами спят вечным сном многие поколения этого рода. Я вижу совсем новую, чистую мраморную плиту, маленькую, словно сделанную для ребенка.
«Пьера», – написано на этой плите. Всего одно слово, хранящее память о девочке.
Салаи, проследив за моим взглядом, тоже смотрит на крошечную могилу с выгравированным именем.
– Маэстро, а что там с портретом синьоры дель Джокондо? Вы его закончили?
– Закончил ли я портрет Лизы? Почти. Но он подождет. У меня есть задачи поважнее.
БЕЛЛИНА
Беллина нашла Герардо, кузена Лизы, на кухне – он сооружал себе бутерброд из двух кусков хлеба и доброго ломтя копченого окорока, чтобы взять его с собой на работу в шелкодельной мастерской Франческо.
– Вот ты где! – воскликнула она. – Я хотела кое о чем тебя спросить.
– Спрашивай о чем угодно, любезная моему сердцу Беллина, – отозвался молодой человек, завязывая узелок на сумке с уложенным туда бутербродом.
– Тогда, у двора соборных мастерских… – начала она и замолчала, не зная, как облечь в слова свой вопрос. В задумчивости прошлась по кухне и остановилась спиной к остывшей кирпичной печи, разинувшей черный зев. – Ты тогда сказал кое-что о скульптуре… о том великане из мрамора… Сказал, что его могут уничтожить.
Герардо изобразил свою коронную ослепительную улыбку, но Беллина видела, что он пребывает в некотором замешательстве. Молодой человек потянулся к вазе с фруктами.
– Яблочко хочешь, Беллина?
– Нет, спасибо. – Она оттолкнула его руку с яблоком. – Герардо, что означали твои слова о статуе?
– Ну-у, – протянул он, – дотащить этого гиганта от собора до Пьяцца-делла-Синьория будет не так-то просто. – И пожал плечами. – По пути всякое может случиться. Вот и все.
Беллина прищурилась:
– Тебе ведь известно о том, что именно может случиться, да?
Он снова пожал плечами:
– Не исключено.
– Герардо! Чего нам точно не нужно, так это привлекать внимание к этому дому, – заявила Беллина. – Я слышала… всякое. Слышала, что некие… граждане следят за Франческо и Лизой. Мы не можем допустить, чтобы они оказались в опасности, да? – На секунду мысли ее устремились к портрету, написанному мастером Леонардо. Быть может, он тоже в опасности?..
Беллина подергала шнурок маленького латунного колокольчика на двери обивочной мастерской, принадлежащей семье Бардо, и принялась ждать, глядя, как ее дыхание в холодном воздухе превращается в облачка пара. Стефано сказал, что, когда он примет послушничество в монастыре, Беллина может делиться добытыми в доме Франческо секретами с его старшим братом. Но помнит ли Бардо спустя столько времени, кто она такая? И как он распорядится сведениями, которые выжигают ей нутро и рвутся наружу?
– Мамы дома нет, – сообщил темноглазый маленький мальчик, высунув голову в только что открытую дверь.
– Я пришла к Бар… к твоему отцу, – сказала Беллина.
Бардо она нашла за раскройным столом – он заправлял длинную, винного цвета нить в небольшое хитроумное приспособление из дерева, которое использовалось для сшивания толстых парчовых тканей. Мастерская казалась теплой, уютной и гостеприимной – то ли рабочий кабинет, то ли жилая комната, а скорее и то и другое. Здесь, видимо, были владения жены Бардо – она принимала заказы, сама трудилась, судя по отложенной вышивке, и воспитывала троих малых детей, пока Бардо работал на Франческо в его шелкодельных мастерских. Темноглазый мальчик лет семи уселся рядом с отцом на скамью. У них за спиной до потолка высились полки с шелками черного, фиолетового, пурпурного, лазурного и зеленого цветов.
– Беллина Сарди! – воскликнул Бардо. – Не видел тебя со дня свадьбы моей сестры. Чем могу служить?
Беллина даже зарумянилась от того, что он так быстро вспомнил ее имя.
– Я… Твой брат, до того как принять послушничество, сказал, что я могу… передавать все, что услышу, тебе… И что ты знаешь, как распорядиться этими сведениями.
Бардо тотчас поднялся со скамьи и крепко взял ее за локоть:
– Идем, – тихо сказал он. – Поговорим наверху.
Они оставили мальчика возиться с челноком и нитками. Беллина последовала за Бардо наверх по узкой и крутой винтовой лестнице.
– Жена на рынок пошла, а кузены разъехались по делам, – сказал он под скрип старых ступенек.
На втором этаже Беллина осмотрелась – любопытно было, как живет простой ремесленник. В очаге скопилась сажа – здесь тысячи раз готовили еду; на крючках висели шерстяные плащи детей; в корзинке лежала вышивка старшей дочери, наполовину готовая. Здесь не было ни золоченых шкатулок, ни расписных кувшинов, ни портретов. Не было слуг, а стало быть, и постоянных интриг с перешептываниями за спиной хозяев; не было поваров с их вечными требованиями раздобыть какие-нибудь редкие приправы. Только небольшая семья, несколько человек, тесно связанных кровными узами, любовью и преданностью друг другу. Кусочки увиденного, услышанного, додуманного сложились воедино, внушая чувство покоя и удовлетворения; Беллине вдруг почудилось, что она пришла в дом, который ждал ее всю жизнь, – уютный, родной, настоящий.
А ведь и ее судьба могла быть иной, если бы она хоть на миг допустила когда-нибудь, что может выйти замуж, к примеру, за соседского сына; если бы, как Дольче, она сумела представить себе будущее вне своего служения хозяевам. И теперь она позавидовала подруге.
С болью в сердце Беллина подумала о Стефано, представила, каким он стал сейчас – суровое лицо, ряса сервитов, тонзура, выбритая на затылке, – и прокляла собственную глупость. До чего же она была наивна, когда позволила себе поддаться его чарам. Беллина вспомнила, как смотрела на него когда-то, как ловила каждое слово, когда он самозабвенно проповедовал идеалы Савонаролы, как верила, что они могут переделать мир. Речи Стефано, обладающего даром убеждения, захватывали ее и вдохновляли, но как же нелепо было думать, что он способен сделать ее частью своей духоподъемной борьбы.
Теперь Беллина понимала, что она легко могла бы найти счастье в простых семейных радостях, в том, что большинство людей принимают как должное – подать обед на стол в большой медной кастрюле, повесить сушиться у камина теплую одежду детей, смотреть, как сынишка учится у отца фамильному ремеслу, как дочь помогает перестилать постели, подметать полы, слушать ее рассказы о сокровенном…
Бардо принес для Беллины стул и поставил его у окна.
– Рассказывай.
Беллина колебалась. Рассеянно поправила болтавшуюся нитку на незаконченной вышивке в корзинке. Несколько мгновений они с Бардо смотрели друг другу в глаза, будто приглядывались настороженно. Беллина не находила в нем сходства со Стефано – Бардо был коренастым и широкоплечим, тогда как его младший брат – сухопарым, нескладным. У Бардо была смуглая кожа и темные глаза, как у Дольче, в них не было внутреннего огня, так жарко пылавшего в янтарных глазах всегда бледного Стефано. Беллина раздумывала, можно ли довериться Бардо.