Лаура Липман – О чем молчат мертвые (страница 37)
– Они пропали позже, – возразил Дэйв, будто вся проблема заключалась в том, что его девочки пропали раньше тех детей. – А родители Адама Уолша хотя бы получили тело мальчика.
– Ну, не тело, а только голову, – педантично заметил Уиллоуби. – Тело так и не нашли.
– Знаешь, я сейчас и ради одной головы готов убить.
Звонок, сообщивший об этой ферме, был весьма многообещающим. Во-первых, он поступил от женщины – и хотя женщины не адекватнее мужчин, они, по крайней мере, не насмехаются над родителями, чьи дети, предположительно, были убиты. К тому же это была жительница соседней фермы – и она даже назвала им свое полное имя: Ивонн Иплетски. По ее словам, весной 1975 года, как раз незадолго до исчезновения девочек, в их район переехал мужчина по имени Лиман Таннер. Так вот, женщина вспомнила, что рано утром на Пасху, на следующий день после исчезновения, он мыл свою машину. Это показалось ей странным, так как в тот день обещали дождь.
Ее спросили, как позже сообщил Дэйву Уиллоуби, почему она вспомнила о такой мелочи спустя целых восемь лет.
– Все просто, – ответила Ивонн, – я православная… православная румынка, но хожу в греческую православную церковь в центре города, как это делают большинство православных румын. По нашему календарю Пасха выпадает на разные дни, а моя мама часто говорила, что на Пасху всегда идет дождь. По моему опыту, она права.
Тем не менее помывка машины показалась ей странной всего два месяца назад, когда Лиман Таннер умер и завещал свою ферму каким-то дальним родственникам. Миссис Иплетски припомнила, что ее сосед работал в социальной защите, совсем рядом с моллом, и что, едва переехав сюда, начал проявлять какой-то нездоровый интерес к ее дочерям. Его даже не смущало, что рядом с домом было кладбище, отпугнувшее многих других покупателей.
– К тому же у него были грандиозные планы насчет посевной. Он арендовал трактор и все такое, чтобы вспахать поле, но так ничего и не сделал, – добавила женщина.
Окружная полиция Балтимора наняла бульдозер.
Рабочие раскапывали уже двенадцатую яму, когда другой сосед любезно сообщил им, что миссис Иплетски просто злилась на мистера Таннера из-за того, что ее муж хотел выкупить землю, а его наследники не хотели ее продавать. И все же Ивонн не соврала – по крайней мере, не совсем. Человек, чьи наследники не хотели продавать землю за хорошую цену… Это выглядело довольно странно. Он мыл машину, хотя в тот день обещали дождь, да еще и как раз после исчезновения сестер. Должно быть, это сделал он. Надежда Дэйва, которая за последние несколько недель успела перебраться на плечо, проскользнула обратно в грудную клетку и снова вонзила свои когти в его сердце.
Поскольку его завтрак состоял исключительно из черного кофе, ему потребовалось всего двадцать минут, чтобы допить его, дочитать газету, помыть посуду и подняться наверх за одеждой. На часах было почти семь. Триста шестьдесят четыре дня в году он держал двери в спальни девочек закрытыми, но в этот день всегда открывал их и даже позволял себе войти внутрь. Он чувствовал себя «Синей Бородой наоборот». Если бы в его доме снова появилась женщина – что было маловероятным, но все-таки возможным, – он запретил бы ей туда входить. Она бы, разумеется, его не послушала и проскользнула бы за его спиной. Но вместо трупов предыдущих жен нашла бы только детские спальни, застывшие в одном времени – в апреле 1975-го.
По стенам бело-розовой комнаты Хизер путешествовал Макс из книжки «Там, где живут чудовища», который умудрился обогнуть весь свет, найти острова с дикими монстрами и вернуться домой к ужину. Рядом висело несколько плакатов с фотографиями подростковых кумиров, парней с белоснежными улыбками, казавшихся Дэйву неразличимо похожими друг на друга. Комната Санни больше напоминала комнату настоящего подростка. Единственным признаком детства служил вышитый крестиком рисунок подводного мира, который она делала для урока по биологии в шестом классе. Учитель поставил ей за него пять, но только после длительного спора с Мириам. Он, видите ли, не верил, что Санни сделала это сама. Как же злился Дэйв, когда узнал, что кто-то сомневался в таланте и честности его дочери!
Разумно было предположить, что постоянно запертые комнаты, в которых никто не жил, должны были покрыться пылью и грязью, но внутри было на удивление чисто и свежо. Если посидеть на кровати – а в тот день он, как смелая Златовласка, посидел на обеих, – было легче представить, что их владелицы вернутся домой к вечеру. Даже полицейские, некоторое время рассматривавшие возможность побега, признали, что комнаты выглядели так, будто до сих пор ожидали своих хозяек. Кстати, было странно, что Хизер взяла в молл все свои сбережения. Может, именно они и послужили причиной беды? Бывают же люди, готовые причинить ребенку вред ради сорока долларов, – а в ее сумочке, которую потом нашли на парковке, денег не оказалось.
Конечно, когда полиция исключила вероятность того, что девочки могли сбежать по своей воле, настала очередь Дэйва обвинять полицейских. До сего дня Уиллоуби не признал то предположение несправедливым и грубым и уж тем более не извинился за него, не говоря уже о том, что они потеряли драгоценные часы, работая в неверном направлении. Позже Дэйв узнал, что в таких делах всегда подозревают членов семьи, но некоторые факты из его жизни – бизнес на грани банкротства, отложенные родителями Мириам деньги на колледж – делали обвинения еще более отвратительными. «Хотите сказать, я убил детей ради денег?» – спросил он, чуть ли не бросаясь на Честера, который стоял перед ним с равнодушным видом. «Я ничего не хочу сказать. По крайней мере пока, – ответил тот, пожав плечами. – Есть определенные вопросы, которые я должен вам задать, вот и все».
По сей день Дэйв так и не понял, что хуже – то, что тебя обвиняют в убийстве собственных детей ради финансовой выгоды или ради мести жене за измену. Мириам повела себя так благородно, так быстро выложила копам все свои секреты, но эти секреты обеспечили ее и ее любовника идеальным алиби.
– Что, если это сделали они? – спросил Дэйв у полицейского. – Что, если они это сделали и решили подставить меня, чтобы затем вместе сбежать?
Но он и сам в это не верил.
Дэйв не возражал против ухода жены, но потерял всякое уважение к ней, когда она уехала из Балтимора. Мириам перестала ждать. У нее не хватило духу, чтобы жить с той призрачной надеждой и невообразимыми идеями, которые она нашептывала ему на ухо.
– Они мертвы, Дэйв, – сказала Мириам во время их последнего разговора, около двух лет назад. – Единственное, чего нам остается ждать, – это официального подтверждения. Единственное, на что нам остается надеяться, – это на то, что их смерть не была совсем ужасной. Что кто-то просто взял и пристрелил их или убил каким-то другим быстрым и относительно безболезненным способом. Что их не насиловали, что их не…
– Заткнись, заткнись, заткнись, ЗАТКНИСЬ!!! – Это были практически последние слова, которые он выкрикнул своей жене. Но никто из них не хотел этого. Он извинился, она извинилась, а затем они расстались. Мириам, которая любила все новое, в прошлом году купила себе автоответчик. Дэйв иногда звонил ей и слушал приветственное сообщение, но сам ничего не говорил. Догадывалась ли Мириам, прослушивая пустые сообщения, кто ей звонил? Скорее всего, нет.
По закону Мэриленда в восемьдесят первом году Дэйв мог обратиться в суд, чтобы признать девочек официально погибшими. Юридическое подтверждение смерти разморозило бы их счета с деньгами, отложенными на колледж. Но ему было плевать на эти деньги, и еще меньше ему хотелось официально подтверждать свои худшие опасения. Он не стал никуда обращаться. И пусть бы все это видели.
Наконец пришло время идти в «Голубую гитару». Магазин можно было не открывать еще часа три, но Дэйва там ждала куча дел. Из всех парадоксов его жизни от этого было больнее всего: после исчезновения дочерей магазин стал просто процветать. Сначала люди приходили, чтобы поглазеть на скорбящего отца, но находили лишь чуткую мисс Ванду из соседней булочной. Она настаивала, что Дэйву просто необходимо вернуться к работе. А зеваки тем временем превратились в покупателей, после чего сработало сарафанное радио, и бизнес вышел за скромные пределы его мечтаний. Теперь он даже начал продавать одежду и мелкую домашнюю утварь – выдвижные ящики, декоративные настенные тарелки… Особенно популярными стали импортные товары из Мексики. Деревянный кролик, от которого когда-то отказалась миссис Баумгартен, удивившись его цене в тридцать долларов? Музей Сан-Франциско, организовавший выставку народного творчества, предложил Дэйву за него десять тысяч долларов, узнав в работе руку ранних оахаканских мастеров. Но он одолжил его для другой выставки.