Лаура Липман – Леди в озере (страница 49)

– У здания суда стреляли, – ответил он. – Когда судья должен был предъявить обвинение парню, который сознался в убийстве Леди в озере.

Она использовала это выражение в своем утреннем материале, и вот оно уже прижилось, уже увековечено. Она и думать забыла, что украла его у патологоана тома.

– Как?

– Парня подстрелили, когда он вышел из полицейской машины перед боковым входом.

– Убит? – Она ощутила странное сочувствие к этому мужчине, который проводил ее до такси и сравнил Клео Шервуд со стихотворением.

Но тут она вспомнила, что он убил ее.

– В операционной. Сведений о его состоянии еще не поступало.

– А кто подстрелил?

– Отец Клео Шервуд.

Мэдди взяла блокнот и отправилась на Очентороли-Террас. Потрясенная миссис Шервуд впустила ее в квартиру, рыдая. В течение последних двенадцати часов тайна смерти дочери оказалась раскрыта, но затем муж совершил глупость, попытавшись отомстить. Дочь погибла, а теперь еще и мужа посадят в тюрьму, притом, возможно, по обвинению в убийстве.

Мэдди подошла к Кэлу Уиксу около восьми вечера, зная, что к этому времени он уже поужинал.

– Кто-нибудь уже говорил с матерью?

– С какой?

– С Мервой Шервуд. Матерью Клео. – Кэл явно ничего не понимал. – Ее муж – отец Клео – был арестован за попытку застрелить убийцу. Родители, – добавила она, – предпочитали называть дочь именем, которое дали при рождении, – Юнеттой.

– Когда туда явился наш репортер, никого не было дома. Скорее всего, скрываются у кого-то из родни.

– Я разговаривала с ней. Прежде уже была в их квартире – в нерабочее время. Я была так заинтригована смертью Клео и не переставала думать, что у этой загадки должен быть ответ. Похоже, теперь он есть.

– Делали заметки?

– Да.

– Отдайте обработчику.

– Но я же здесь, а времени еще…

– Отдайте обработчику. Не беспокойтесь, авторство укажем.

– Не беспокоюсь. Но я обещала ее матери, что материал напишу сама. Получите мои записи только со мной в комплекте.

Хотя она не могла написать всего, что ей было известно о Клео, она могла рассказать историю ее матери. Женщины, которая потеряла дочь, а теперь потеряет и мужа. Женщины, чей стенной шкаф полон красивой одежды, но она понятия не имеет, как она досталась дочери. Мэдди могла рассказать о ясновидящей и о ее непонятных видениях, где фигурировали зеленое и желтое. Об официантке, которая знала Клео по работе «У Вернера». Материал здорово сократили: «Это же всего лишь боковая колонка, в конце-то концов», – сказали ей, но она настояла, чтобы осталось упоминание о перешитых вещах на проволочных вешалках «ИЗ Клинерз». Пусть Изикиел Тэйлор знает, что кому-то известны его секреты.

Сентябрь 1966 года

Как ни жарка погода – а в 1966 году она была очень жаркой, – сентябрь всегда будет началом осени, а осень всегда будет настоящим началом года. Мать Мэдди полагала, что блудная дочь вернется в дом Моргенштернов на Рош ха-Шана и Йом-Киппур. Мэдди усмехалась, вспоминая, как она годами боролась за то, чтобы праздничные обеды проходили в ее доме, а не в доме матери, как настойчиво создавала собственные традиции, как шокирована была мать ее рецептом харосет[124] для прошлогоднего Седер Песах, с инжиром и финиками[125]. Теперь все это казалось таким неважным.

Первичные выборы прошли за два дня до Рош ха-Шана, и Мэдди вызвалась печатать их результаты. Скромная работа, такая же скромная, как та, которую она продолжала делать каждый день, несмотря на свою «сенсацию». Печатала итоги голосования, но ее проворные пальцы на секунду остановились, когда настало время вводить результаты выборов от четвертого округа. Больше всего голосов получил новичок, Кларенс Митчелл Третий, но второй стала Верна Уэлкам. Изикиел Тэйлор пришел четвертым, сильно отстав.

Как глупо было думать, будто Клео имеет тут значение. Теперь, по прошествии времени, Мэдди ясно видела, какое место женщины занимают в этом мире. Мужчины имеют полное право заводить связи на стороне при условии, что ведут себя осторожно. Некоторые из них считают себя вправе убивать женщин, не отвечающих на их страсть. Клео же не имеет значения, она не смогла бы повлиять на итог выборов. Никогда не имела ни малейшего значения.

Репутация Изикиела Тэйлора как была, так и осталась безупречной, его кампания была полностью оплачена грязными деньгами Шелла Гордона. Как я была глупа, думала Мэдди. Смерть Клео была интересной, пока она оставалась загадкой. Когда же загадка оказалась разгадана, она стала скучной. Безумный, отчаянный поступок, совершенный отцом возле здания суда, привлек к себе больше внимания, чем убийство дочери. Одно дело, когда белый убивает негритянку, обезумев от любви. Но когда отец этой негритянки начинает стрелять возле здания суда, в толпе, и задевает пулей молодого полицейского офицера – все ожидают, что в тюрьме он проведет не меньше времени, чем убийца дочери, а может, и больше.

Продолжая отвечать на звонки и обновлять результаты, Мэдди вдруг почувствовала, что атмосфера в редакции изменилась. В результатах было что-то неожиданное. Даже утомленная Эдна, которая должна была написать статью о тенденциях, просматривающихся в первичных выборах, похоже, была удивлена.

– В чем дело? – спросила Мэдди Боба Бауэра, который только что вытащил из печатной машинки текст своей колонки. Но вместо того чтобы крикнуть: «в печать», он скомкал бумагу и вставил в машинку новый лист.

– Черт побери, пока ничего не понятно. После подведения итогов по всем избирательным участкам Махоуни имеет перевес менее чем в сто пятьдесят голосов. Будет пересчет. Кларенс Митчелл Третий уже заявляет, что он организует движение негров за Агню, если кандидатом станет Махоуни.

– Как она вообще может победить? – спросила Мэдди. Она все лето следила за тем, что газеты писали о выборах губернатора, и знала, что Махоуни проигрывал гонки уже шесть раз.

– Электоральная база расколота Сиклзом и Файнаном, и у Махоуни был лозунг, нашедший отклик в сердцах избирателей. «Твой дом – твоя крепость».

– Но разве этот лозунг не отдает расизмом?

– Для вас, может, и отдает. Другое дело – какой-нибудь малый, который видит, что цена его дома идет вниз из-за того, что состав населения в районе меняется. Никому не позволено посягать на дом, где ты живешь, потому что он – часть тебя. – Бауэр посмотрел на бумагу на каретке. – Вот оно. «Никому не позволено посягать на дом, где ты живешь». Я придумал ключевые слова, Мэдди, так что извините…

На следующий день с утра до вечера шел дождь, и набралось четыре дюйма осадков, что стало рекордом. Но это был не очистительный дождь, после которого Балтимор почувствовал бы себя освеженным. Влажность не уходила, и выпрямленные волосы Мэдди снова начали виться. Все в газете устали и были раздражены – сказывались недосып и слишком большое количество кофе.

В четверг Мэдди явилась в дом матери с паштетом из куриной печени и фисташек.

– Купила в «Севен локс»? – спросила ее мать.

– Нет, приготовила сама. – Ей пришлось долго протирать куриную печень через сито. – Он кошерный.

Отец вынул все орехи, сказав, что они плохо влияют на его кишечник, но мать не стала критиковать ее стряпню, что было равносильно признанию. Вместо этого заговорила о личной жизни Мэдди.

– Скоро Йом-Киппур, – начала она.

– Да, конечно.

– Так ты собираешься вернуться? Если попросишь Милтона принять тебя обратно, он, вероятно, подумает над твоей просьбой. Ведь искупление включает в себя прощение ближних.

– За мной нет никакой вины, требующей искупления, – резко ответила Мэдди. – И меня не за что прощать.

– С кем-то встречаешься? – В вопросе ее матери прозвучал скрытый намек, но она никак не могла знать о том, что творилось на углу Малберри и Катидрал.

– Нет. – Вовсе не ложь. Ведь нельзя сказать, что ты встречаешься с мужчиной, если все ограничивается сексом в твоей квартире. Мэдди подумала о том вечере на стадионе, о том, как волнительно было просто сидеть рядом с ним плечом к плечу.

И тут она вспомнила, как Джон Диллер, прищурившись, сказал: «Источник такого рода».

– Право же, Мэдди, я все понимаю, поверь. Перед тем как ты пошла в выпускной класс, летом, я и сама немного обезумела. Это естественно. Ты много лет воспитываешь своего ребенка, а затем приходит время, когда он выходит во взрослую жизнь. Это случается с каждой из тех женщин, которых я знаю. Дебби Вассерман поймали на краже из магазина «Джайант» в Инглсайде. Она не поленилась проделать на машине весь путь туда, чтобы украсть кондитерский рулет.

Мэдди намазала паштет на тост. Отличный паштет. Сейчас в своем кухонном уголке с двухконфорочной плитой она готовила лучше, чем когда жила в Пайксвилле с морозилкой, полной сырного хлеба из «Хатцлерз» и всеми теми маленькими хитростями, к которым она прибегала, чтобы еда на ее званых ужинах казалась домашней.

– Это не про меня. У меня есть мозги. Они почти атрофировались из-за того, что я ими не пользовалась, и теперь я хочу наверстать.

– В газете, и притом в «Стар»… – Семья Моргенштерн утром читала «Бикон», во второй половине дня «Лайт» и с подозрением относилась к тем, кто предпочитал другие газеты. Мать Мэдди даже никогда не видела ее работы. – Послушай, Мэдлин, я знаю.

Ее мать пристально посмотрела на нее, и она вдруг вновь почувствовала себя шестнадцатилетней – но только на миг. Что может знать мать? Подозревает ли, что Мэдди не была девственницей, когда выходила замуж, что сделала аборт на Парк-Хайтс? Она никак не может знать, что Мэдди разыскала Аллана, еще раз занялась с ним любовью, а затем вернулась домой и зачала ребенка от Милтона. И уж точно ни от кого не могла услышать про Мэдди и Ферди (как же смешно звучат вместе их имена, но как правильно). А если узнал Диллер – что с того? Ее мать никак не может столкнуться с ним или его женой в «Севен локс».