Лаура Липман – Леди в озере (страница 18)

Не знаю, что это значит – быть непохожим на еврея. У меня рыжие волосы, голубые глаза и очень светлая кожа, хотя веснушек нет. Наверное, вы могли бы предположить, что я ирландец, но вообще-то у нас испанская фамилия[58], хотя мы, ясное дело, не испанцы. Ма говорит, что на самом деле рыжих ирландцев не так уж много, просто ирландцы чаще бывают рыжими, чем люди других народов. Ма умная. Поэтому-то и раздражается на меня. Я не могу ее за это винить.

Нет, я не тупой и не умственно отсталый, просто не такой умный, как ма, а она очень умная. Будь она мужчиной, она могла бы стать тем, кем захотела. Но вместо этого вышла замуж за человека, который был недостаточно хорош для нее, за лодыря, бросившего нас, когда я был маленьким. Это еще одна причина, почему я ответил той даме, которая написала мне письмо. Хотел показать ей, что я не идиот. К тому же дама просто взяла и написала мне; что тут такого. Я не знал, что она покажет мое письмо кому-то еще.

Да и на самом деле я не сказал ей ничего особенного. Вообще-то я написал, что не могу говорить ни с ней, ни с кем-то другим, что так мне велел адвокат. Да, то, что та девочка заходила в магазин, выглядит плохо, но это не доказывает, что это сделал я. Я запер магазин в пять часов. Когда ушел, там могло случиться все что угодно. Ведь задняя дверь была взломана.

Я сказал только одно – что столкнулся с той девочкой, и она была груба со мной. У меня был плохой день. Утром мы с ма поругались. Так глупо. Наши ссоры всегда глупые. В тот день она, я думаю, разозлилась на меня, потому что я оставил ей только два яйца. Сказала, что из двух яиц не сделаешь хорошую яичницу-болтунью, а я сказал, что сделаю глазунью, а она сказала, что не хочет ни глазунью, ни яйца-пашот[59], хочет болтунью, а два яйца нельзя взбить как надо. И тут мы начали орать друг на друга. И поссорились. Как кошка с собакой, как Энди Кэпп и Фло[60], мы орали друг на друга, и она сказала, что не разрешает мне поехать на работу на машине, что придется идти туда под дождем.

Тащась на работу, я знал, что она будет чувствовать себя виноватой, когда вернусь домой. Извинится, принесет мне полотенце для волос, высушит ботинки, чтобы они не стали жесткими и не потеряли форму от того, что я долго шел пешком. Приготовит чай, и мы вместе поужинаем с подносов. Мы часто ругаемся, но всегда миримся. Но пока не помиримся, мне всегда бывает не по себе, как будто с миром что-то не так. Поэтому я и наорал на ту девочку и велел ей убраться из магазина. Должно быть, она потом вернулась. Может, взломала дверь, желая набедокурить, и кто-то вошел в магазин вслед за ней. Думаю, так все и произошло, и так я и написал той даме, которая написала мне. Ладно, ладно, еще я рассказал ей про армию и про то, что там творили со мной.

Как уже говорил, я не такой умный, как ма. Эта дама использовала меня. Красивая дама вложила в письмо свою фотографию, сказала, что у нас с ней есть что-то общее, что я последний, кто видел Тэсси Файн живой, а она первая, кто увидел ее мертвой, и это связывает нас. Я не настолько глуп, чтобы попасться на эту удочку. Я написал: Нет, последним Тэсси Файн видел тот, кто убил ее, и это не я. Но все равно сказал слишком много, а все это не защищено адвокатской тайной, и адвокат с ма орали на меня, когда это выплыло.

Но потом адвокат успокоился и сказал: Может, это даже хорошо. Может, я смогу это использовать. Поначалу ма разозлилась. Она сказала:

– Нет, никто не посмеет сказать, что мой Стивен сумасшедший.

Но адвокат быстро заставил ее передумать.

Май 1966 года

Мэдди оделась особенно тщательно для своего визита в редакцию «Стар». Инстинкты подсказывали, что туда нужно явиться в прежнем обличье. И она надела шляпу и перчатки, хотя на улице наконец стало тепло. Как же странно она выглядела сейчас, как не похоже на себя настоящую. Но ее более короткие юбки и платья, одежда ярких цветов, к которой она пристрастилась, придали бы ей несерьезный вид. А нужно произвести впечатление человека серьезного и верящего в свои силы.

Спуститься по склону холма до здания газеты было нетрудно, от дома дотуда было меньше мили. Как просто было бы, если бы у нее была работа в редакции, на которую надо ходить с понедельника по пятницу, и какое бы она испытывала удовлетворение, возвращаясь домой вверх по склону холма, усталая после тяжелого дня. Интересно, общаются ли сотрудники неформально и будут ли они приглашать ее?

И интересно, как Ферди отнесется к тому, что она перестанет быть всецело в его распоряжении? Станет сожалеть или же, наоборот, испытает облегчение? Это могло бы стать поводом для достойного расставания, если он захочет.

Но, переступив порог здания, она почувствовала, как ее уверенность в себе сходит на нет. Надо было подойти к огромному столу, за которым перед батареей телефонов восседала женщина, восседала на возвышении, будто судья.

– К кому вы? – вопросила она.

– К мистеру Бауэру, – ответила Мэдди, ощутив недовольство от того, каким высоким вдруг стал ее голос, как будто она не имеет права находиться в этом священном месте, прося о встрече с известным журналистом, который менее двух недель назад сидел в ее квартире и просил ее дать ему возможность поведать ее историю.

– Он вас ждет?

– Нет.

– Как вас зовут?

Она назвала свое имя шепотом, как будто боялась, что ее кто-то подслушает, затем по указанию женщины-оператора телефонного коммутатора села на деревянную скамью и стала ждать. После долгого бормотания и вздохов женщина сказала:

– Пятый этаж.

– Что?

– Вам на пятый. Он в воскресном офисе на пятом этаже.

Редакция показалась Мэдди грязной и неопрятной. И шумной. Везде валялись пачки газет. Вокруг кричали, слышался стук печатных машинок, где-то звонил колокольчик. И так много мужчин. Но тут работают и женщины, напомнила она себе. Она читала их статьи, видела их имена в подзаголовках статей.

У мистера Бауэра был угловой стол в помещении, где работали сотрудники, занимающиеся воскресным выпуском. Окна выходили на юг, на реку, и из них открывался бы приятный панорамный вид, если бы не покрывающий их толстый слой пыли и грязи. Кто-то написал на нем: «Стар». Одна из газет мира. Мэдди не сразу поняла эту шутку. «Бикон», более серьезная утренняя газета, имеющая корпункты в зарубежных странах и немалый штат сотрудников в Вашингтоне, называла себя «Одной из лучших газет мира».

– Странно видеть вас здесь, – сказал Бауэр, откинувшись на спинку своего стула.

Поначалу Мэдди показалось, что он стал каким-то другим, но потом до нее дошло, что, разговаривая с ней в ее квартире, он играл роль. Делал вид, будто она ему интересна, будто он ей сопереживает, притворялся, чтобы получить от нее то, что нужно. Теперь же ему ничего не было нужно – во всяком случае, он так считал.

– Я хочу получить работу в вашей газете.

Он улыбнулся.

– Я не редактор, миз[61] Шварц. И не занимаюсь наймом. А если бы занимался, не думаю, что стал бы ратовать за то, чтобы принять на работу женщину, не имеющую опыта.

– Но вы можете мне помочь.

– Возможно. Но с какой стати мне вам помогать? Это серьезное место для серьезных людей. К нам не приходят с улицы.

– Я помогла вам… – Использовать или не использовать это слово? Не подумает ли он, что в ее устах оно звучит смешно? – Я помогла вам раздобыть сенсацию.

Еще одна улыбка. Но ее не запугать. И она вовсе не чувствовала себя смешной. Она знала, что у нее есть, что лежит в сумке.

– Вы перевели стрелки. Вам повезло, что это сработало.

– Я предложила вам то, что было лучше ожидаемого. Не стала бы называть это переводом стрелок.

– И теперь думаете, что хотите поработать в нашей газете? И что же вы можете дать нам?

Мэдди достала из сумочки пачку бумаг, связанных бечевкой.

– Письма. От Стивена Корвина. Я написала ему письмо об убийстве Тэсси Файн, и он мне ответил. Дважды.

В комнате не стало тихо – тут никогда не бывало тихо, Мэдди это чувствовала. Но что-то изменилось. Теперь к их разговору прислушивались другие, во всяком случае, пытались. Наверное, мистер Бауэр тоже это заметил, поскольку сказал:

– Давайте прогуляемся.

Она подумала, что он хочет выйти на улицу, но газетчик вывел ее сначала в коридор, а потом провел по черной лестнице вниз.

– Я могу их увидеть?

– Покажу первое, – ответила она.

Мистер Бауэр умел читать очень быстро.

– Ну и что? – сказал он. – Он тут ни в чем не признается, а просто повторяет эту свою галиматью насчет того, что девочка будто бы вернулась в магазин после того, как он ушел. Никто этому не верит.

– Я тоже не верю, – согласилась Мэдди. – Но тут имеется одна деталь, говорящая о том, что у него был сообщник.

Собеседник поднял брови.

– Я слыхал о чтении между строк, но чтобы так? Он выдумал историю о том, что это якобы сделал не он, а кто-то другой. Каким образом из этого можно сделать вывод, что у него сообщник?

– Не из этого, – сказала Мэдди. – Для этого надо вернуться к предыдущей части письма, где говорится, что утром того дня он поссорился со своей матерью.

– Вы про эту ахинею насчет яиц? Даже я не смог бы выжать из этого что-то интересное.

– Нет, не про это, а про то, что в тот день он ходил на работу пешком.

– И что с того?

– Тело Тэсси Файн было обнаружено почти в двух милях от зоомагазина. Как оно попало туда? На чьей машине он привез его туда? Я сходила в библиотеку имени Еноха Прэтта и прочла все статьи о нем. – Какой целеустремленной она чувствовала себя, когда явилась в центральное отделение этой библиотеки, находящееся всего в нескольких шагах от дома, и попросила подшивки ежедневных газет. Она редко пользовалась библиотекой. Та была слишком уж похожа на средневековый замок, особенно по сравнению с современной плавностью линий библиотеки в Рэндаллстауне, где она брала популярные романы.