Ларс Миттинг – Шестнадцать деревьев Соммы (страница 74)

Они не собирались заходить в лес. Обо всем уже договорились, стояли и обсуждали последние детали. Хватка отцовской руки с каждой секундой слабела. И вот он выпустил мою руку навсегда. Я бросился прочь. Побежал туда, куда бегал всю свою жизнь. За деревья.

Правда состояла в том, что моих родителей убил я. Если б я не спрятался от них, они жили бы по сю пору.

Я заставил себя зайти туда. Хотя сердце выскакивало у меня из груди, а тело так противилось этому, что даже яички втянулись. Но я был, наверное, одним из десятков тысяч людей, которые чувствовали себя здесь так же.

Я перелез через ограду, осторожно опустившись на ноги с другой стороны, стал спиной к сетке и пошел вдоль нее, так что она цеплялась за одежду на спине. Роса с веток омывала мое лицо, как будто я шел сквозь строй слепых, опрыскивающих мне лицо жидкостью в некоей оккультной церемонии.

Найти дорожку оказалось невозможно. Вероятно, здесь с 1971 года никто не бывал. И я пошел дальше, все так же спиной к ограде, ощущая царапанье колючей проволоки, пока не добрался до полосы старых осин.

Осина. Она первой вырастает на вырубках, на заброшенных дорожках. Я нагнулся под ветку и двинулся в глубь леса по осиновому следу. Всюду заросшие окопы, воронки от снарядов и поваленные стволы. И дебри, которыми природа прикрывала нанесенные войной раны.

Я вышел на полянку. Голая, мертвая прогалина, где с трудом пробивалась трава. Шестнадцать больших воронок. Более узких и с более прямыми стенками, чем ямки от попаданий снарядов. Корни ореховых деревьев. Тысячи мертвых солдат подо мной. Смешанных с землей, как мука и вода смешиваются в тесте.

Вокруг по-прежнему стояла полная тишина. Я подумал, что если б случайно забрел сюда, не зная предыстории этого места, все равно почувствовал бы то же самое: что это уже не лес, что это место никогда больше не станет лесом. Это было массовое захоронение.

Вокруг высились возвышения, похожие на небольшие груды камней. Они были накрыты старыми листьями, опадавшими на них десятками лет, но кое-где просвечивал ржавый металл. Груды гильз от снарядов, собранных саперами.

Чуть в стороне стояло скрюченное дерево. На земле под ним лежало несколько крупных орехов. Должно быть, это дерево пустило корни еще до 1944 года. Потомок шестнадцати ореховых деревьев семьи Дэро.

Похоже, орехи были свежими. Такие же мы ели дома на Рождество. Под скорлупой их форма и поверхность напоминали мозг. Я поднял несколько штук и положил в карман. Сквозь кустарник увидел, что чуть дальше поблескивает вода.

Место, где они утонули. Должно быть, двадцать лет назад я убежал к запруде. Этой ночью я заставил себя пойти сюда, но теперь цепкие лианы собственного благоразумия обвивались вокруг моих ног, и я вспомнил про овчарку, у которой оторвало лапы. Поскрипывали мертвые листья. Внутренний голос просил меня вспомнить что-то, что-то определенное. Вспомнить что-то первоочередное.

Воспоминания перенесли меня в Хирифьелль. Вероятно, это была первая зима без мамы и папы. Я сижу на плотном снегу и смотрю на Альму с дедушкой. Они стоят в дверях, легко одетые, в свете лампы на потолке. Говорят что-то, и я понимаю, что это обо мне. Но здесь, где я стоял сейчас, важным было то, что снег держал меня тогда. И что под ним была весна.

Мой взгляд постоянно возвращался к стволам деревьев и к воде, поблескивающей на дне долины, спускающейся от ничейной земли с ее газовыми снарядами и верной смертью. И я вдруг понял, что должен сделать. Я будто всю жизнь проходил, держа в руках кусок шнура и не зная, зачем он мне. А теперь понял, что это тетива лука, сплетенная из пуповины.

Я выбрался из леса и поехал на другую сторону запруды. Продираясь сквозь заросли и грязь, спустился к тому месту, где, видимо, стоял рыбак, ловивший карпов. Тина была плотно утоптана, кругом валялись разбухшие рыбьи потроха и окурки. Значит, рыба тут хорошо ловится до сих пор.

Я поспешно скинул с себя твидовый пиджак, снял обувь и брюки. Босиком вошел в воду, и ноги сразу погрузились в ил, из которого поднялись зловонные гнилостные пузыри. В сторону прыснула жаба. Я лег плашмя в грязную воду, и мои руки облепила ряска. С трудом продираясь сквозь тину, я поплыл вперед.

Отсюда пара сотен метров. Тишина и запустение, слышны только всплески моих рук и ног. Я повернул голову набок и огляделся. В ряске за мной оставалась неровная полоса воды. Было такое ощущение, будто за мной наблюдают. Словно я двигаюсь к яблочку мишени.

Я подплыл другому берегу. Над ним низко склонялись деревья, их ветви свешивались в воду.

И вот я там, в том месте, где их настигла смерть.

Вода держала меня. Проплывая над снарядами, я пытался найти прошлое, с каждым взмахом руки как бы отодвигая от себя бесконечную завесу собственной памяти, – и вот я, наконец, проник в самую сердцевину.

Я вспомнил.

Я вспомнил.

Не как связное происшествие, а как серию неизгладимых впечатлений.

В густых кустах мама с отцом. Размахивая руками, они выкрикивают мое имя, а во мне, что тогда, что теперь, возбуждение игры перерастает в зловещий ужас.

Они бросились к берегу, и тут в воздух поднялось ядовито-зеленое облачко. Мама упала, скорчившись, попыталась ухватиться за отца. Потом они оба встали, но тут же скатились с илистого берега в воду. Барахтались, пытаясь выбраться, но тела не слушались их.

Умирали они долго. Первым прекратил шевелиться отец. Поверхность воды разгладилась. Он лежал, раскинув руки, и вода над его лбом слегка подрагивала, словно отражение последних мыслей. Мама лежала на боку, с вытянувшимися по течению реки волосами, а на ее лице, повернутом в мою сторону, застыло успокоение. Ее глаза говорили: ты в безопасности, я могу умереть.

Но после этого я ничего не помнил. Только огромную черную пустоту. Я словно в трансе вплавь вернулся назад, ухватился за низко наклонившуюся ветку и выбрался на берег, где валялись рыбьи потроха и затоптанные коробки от сигарет.

Сердце колотилось. Я попытался вытереться рубашкой, но оставался мокрым и не сразу сообразил, что продолжаю потеть от ужаса. И вот когда я натянул на себя старый твидовый пиджак, в голове у меня словно вспышкой высветилось на мгновение важное воспоминание. Я узнал эту смесь запахов. Холодного пота, влажного твида и табака «Балканское собрание».

Больше я ничего не помнил. Но стало совершенно ясно, что произошло.

Крики моих родителей. Приглушенный хлопок в лесу. Незнакомец, приблизившийся ко мне и уведший прочь.

С этого момента перед моей памятью опустился защитный занавес.

Спас меня Дункан Уинтерфинч. Должно быть, когда я убежал, он последовал за родителями – может быть, помогал им искать меня. Потом услышал на отдалении свист ядовитого газа, увидел, как маму с папой окутывает зеленый туман, ощутил отчаяние. Вот оно, снова… Такая же бессмыслица, что и та, какую он день за днем переживал в 1916-м. Человек падает замертво. Его не спасти.

К тому времени я, видимо, выбрался из своего укрытия. Спасайся, кто может! Он подхватил меня рукой и прижал к груди с такой силой, что оставил синяки. Прижал носом к своему прокуренному пиджаку.

Я превратился в его оторванную руку.

Мы бросились бежать по Спейсайд-авеню. От ядовитого газа защиты нет. От него можно только убежать. Он швырнул меня в машину и рванул с места. Напуганный старик, распоряжающийся империей лесоматериалов и корящий себя за смерть двух человек, и плачущий ребенок – куда им ехать в шесть часов утра?

Наверняка в летний дом.

Должно быть, позже в Отюй приехал Эйнар. Услышал сирены, узнал, что два человека мертвы и что пропал ребенок. Заперся в отеле. Стоял в пустом номере, осмысливая случившееся. Поступил он как в 1944-м. Забрал на память единственную бесценную вещь, с дорогим для него ароматом: старое летнее платье Изабель. И поехал к тому единственному человеку, который мог что-то знать: к Дункану Уинтерфинчу. Может быть, я радостно выбежал навстречу, увидев знакомое лицо. Редкий случай в жизни Эйнара. Чтобы кто-то был рад встрече с ним.

И тут мне вспомнилось, что писал Эйнар в одном из писем. В 1944 году он скрывался у друга по имени Шарль Бонсержан. «Он вырос в семье рыбаков в сутках езды оттуда».

Семья рыбаков. Вот правильный след. Ведь где же им жить, тем, кто из поколения в поколение кормится рыбной ловлей? Не на черноземье же.

А на побережье. В месте вроде Лe-Кротуа.

11

Поездка на весь день в 1944 году. Пара часов на машине сегодня.

Лe-Кротуа напомнил мне Леруик. Тот же соленый запах, те же суденышки в море. Я не рассчитывал на многое. Найти хоть что-то, свидетельствующее, что меня туда на самом деле привез Эйнар. Дорога туда пролегла через дельту Соммы, гигантское речное устье с песчаными дюнами, болотцами и стоячей водой. Отличное место для утиной охоты, здесь неделями можно было бы заниматься ею.

Неширокая главная улица, горстка домов у песчаного берега, пара-тройка магазинчиков и заколоченное здание школы. Я бродил от дома к дому, разыскивая врачебный кабинет. На скамейке сидели два рыбака. Я собирался было обратиться к ним, но не стал – очень уж неприветливо они посмотрели на меня. А вот киоск у площадки с видом на море стоял тут лет двадцать, не меньше, как и обслуживающая его кругленькая тетенька.

– «Голуаз», – сказал я ей. – И еще зажигалку, будьте любезны.