Ларс Миттинг – Шестнадцать деревьев Соммы (страница 73)

На каждое кладбище приходилось по несколько томов. Исписанные авторучкой страницы с именами. Бумага надорвана порывами ветра. Подписи, оставленные в двадцатых годах, были четкими и стройными, иногда их были сотни за один и тот же день. Наверное, писавшим приходилось стоять в очереди. Короткие фразы на полях. «We miss you dearly. Sarah is nine years old now and she is doing fine»[75].

Родители солдат. Солдатские вдовы. Бенефицианты опустевшего фонда «Скоттиш уидоуз».

Я достал книгу за тридцатые годы, нарыл другую, за 1953 год, и увидел отличия в том, как в британских школах преподают чистописание. Увидел, как менялся характер записей по мере того, как старели и умирали родители солдат. Как война из кровавой семейной драмы превращается в событие национальной истории.

Но я не вчитывался внимательно в эти строки. Я проглядывал страницы в поисках размашистой подписи. Той, что я видел раньше, на контракте, которым Дункан дал Эйнару разрешение жить на Хаф-Груни «until the end of time». Может быть, именно о той подписи он больше всего в жизни жалел.

Столбцам этим не было конца. Чтобы найти нужную подпись, потребовались бы часы. Я решил пролистать книгу до сентября, месяца, когда битва за лес Дэро была наконец выиграна.

Вот он.

«Капитан Уинтерфинч, “Черная стража”» и сокращение «ret.» – в отставке, пояснявшее, что теперь он гражданское лицо. Он по-прежнему указывал свои звание и подразделение, хотя управлял фирмой, имевшей отделения по всему миру.

Посещения повторялись ежегодно. Я везде находил его подпись в сентябре. Здесь в это время сыро, по-видимому, потому что на осенних записях было больше пятен от плесени и сырости, чем на летних. Страницы коробились, и встречались записи, неряшливые из-за неслушающихся ручек. Даты указывались в столбце возле разворота, и я увидел, что с 1928 года Уинтерфинч выработал свой ритм. Он приходил с утра в числе первых, предпочитая остаться в одиночестве со своей скорбью. Его подпись занимала две строчки, и вместе с ним никто никогда не приходил.

С 1931 года он приходил по утрам раньше всех. Каждый год капитан Дункан Уинтерфинч навещал могилы своих солдат. Сначала в Тьепвале, а потом методично объезжал все кладбища до единого. Толкал скрипучие калитки и входил. Этот ритуал был для него столь важен, что он не мог положиться на выложенные возле книг памяти принадлежности для письма, но всегда привозил свои собственные – авторучку с раздвоенным пером и зелеными чернилами.

Я стал листать быстрее, обнаружил пробел в пять военных лет и снова увидел его имя в сентябре 1945 года.

Буквы в подписи в этом году имели более выраженный наклон. Может, он побывал возле леса Дэро, увидел кратеры от выкорчеванных деревьев? Ведь ему это представлялось, должно быть, смесью предательства и кощунства.

Я продолжал методично искать. 1968, 1969…Он все так же приходил первым. Все так же подписывался как капитан Уинтерфинч. То же и в 1971 году. Я уже разобрался в этой системе и открыл записи за осень 1971-го. Начал с октября. Стал листать страницы назад, приближаясь к началу собственного летоисчисления.

Вскоре я знал, что Дункан Уинтерфинч в последний раз навестил своих падших однополчан ранним утром 23 сентября 1971 года.

В Тьепваль он впервые приехал не один. Под его подписью стояла другая, которую я не ожидал здесь увидеть. А еще меньше ожидал увидеть то, что она написала. Вот тут оно и обнаружилось, последнее желание мамы, высказанное перед смертью.

«Н. Дэро. Да пребудет с вами покой».

10

Я проснулся в три часа утра. Ночью мне померещилось, что со мной кто-то есть. Я включил свет и увидел белые дощатые стены. Сел, глядя на телефон. Подождал – вдруг зазвонит. Подготовился к тому, что меня навестят духи двадцатилетней давности.

Нет. Здесь только я один. Единственный, кто знает все, что случилось тем утром, кто слышал каждое произнесенное слово.

Я оделся. Включил кипятильник и сделал себе чашку крепкого растворимого кофе. Заключил, что никогда не смогу в точности воссоздать случившееся. Но я знаю достаточно. А правда мне нужна настолько достоверная, чтобы я смог обрести душевный покой.

Наверное, они договорились встретиться с Дунканом Уинтерфинчем в ресторане. Но там их беспокоили многочисленные посетители, раздражал шум и гам. Человек, выстроивший себе из дуба дворец в самом пустынном уголке Великобритании, не был настроен вести переговоры, перекрикивая чужие голоса. Тем более когда речь шла о самой важной в его жизни сделке, возвращении «Шестнадцати деревьев Соммы». Он покинул ресторан в гневе и раздражении, и всю ночь его, наверное, грызло копившееся десятилетиями негодование. По словам Гвен, он всегда просыпался в три часа. «И тогда он требовал исполнения своих распоряжений».

В ту ночь Дункан позвонил в наш номер в отеле. Резко задребезжал старомодный телефонный аппарат. Вероятно, он предложил моим родителям встретиться на рассвете в Тьепвале. Там он сможет рассказать, не отвлекаясь на шум автомобилей и на любопытные взгляды – никаких посторонних звуков, кроме щебетания птиц, – o наступлении «Черной стражи» в 1916 году. Последний рассказ ветерана войны. Под тем же небом, в том же воздухе, при том же освещении.

У британцев существует традиция, что земля, на которой умер солдат, принадлежит ему. Этого Эйнар не был готов признать, ослепленный их с Изабель историей, разыгравшейся в том же лесу.

Может быть, намерения у Дункана Уинтерфинча были добрые. В своем преклонном возрасте он вряд ли претендовал на многое. Просто не следил за временем. Вероятно, это мама предложила. «Давайте встретимся сейчас», – сказала она, по всей вероятности. Раз уж трехлетний сынишка все равно не спит, какой смысл сидеть в номере и дожидаться рассвета?

Утро выдалось прохладное. Я уселся в «Бристоль» и в полумраке двинулся по пустым улицам. Золоченый церковный шпиль едва виднелся на фоне неба. Так же, как двадцать лет тому назад. Не смыкающий глаз ребенок, его сонные родители. На пути к памятнику войны и ожидавшему их однорукому человеку. Я вспомнил свои ощущения, вызвал в памяти отблески уличных фонарей, скользившие по капоту, мягкое урчание мотора, желтоватый свет приборной доски, маму и отца на пути к смерти.

На возвышении я увидел Тьепвальский монумент. Колоссальный рельеф, невозможно сказать, уродливый или прекрасный, предназначенный оставаться там на века и транслировать крики умирающих.

Парковка была пуста. Слышно было только мои шаги по гравию. Памятник по мере моего приближения вырастал в темноте, а я думал: «Ты был здесь раньше. Помнишь вздымающуюся к небу арку, пение птиц за спиной?»

Я остановился и глубоко вдохнул сырой утренний воздух. Пошел дальше. Промелькнула мысль, что и Гвен может оказаться здесь. Потом я остановился перед каменным колоссом, поднялся по широким ступеням, вошел в зябкое царство освященного камня и оказался среди мертвых. Звук моих шагов гулко отдавался под сводами. Всюду темнота, прохлада, старина.

Прошло десять минут. Постепенно светало. На поверхности камней заиграл утренний свет, обнажив бесконечность высеченных знаков, ряд за рядом уходивших вдаль. Взошло солнце, и меня обступили семьдесят три тысячи имен.

Я нашел каменный блок, посвященный «Черной страже». Здесь они стояли, Уинтерфинч и мама. У него за спиной его солдаты, у нее – история жизни, начавшейся в Равенсбрюке. В эти утренние часы для их рассказов хватало времени. Рассказ мужчины, желавшего перед смертью разобраться в своей жизни. Рассказ женщины, оставшейся в долгу перед своей матерью, которой она не помнила.

Я поступил так же, как они. Поднялся по каменным ступеням основания, нашел замурованный в стену латунный ящик с изображением креста, достал из него Книгу памяти и расписался там – моя подпись была первой этим утром.

Почему не решить все там и тогда? Зачем им понадобилось в лес? Может быть, Дункан сделал маме деловое предложение. Назвал определенную сумму. Потом мама с отцом поехали дальше вдвоем; может быть, это давало им время посовещаться…

Я покинул Тьепваль и отправился к ореховому лесу моей семьи. Размером примерно такой же, как березовый, но с таким густым подлеском, что кусты оттопыривали изгородь наружу. На отдалении в лесу виднелись несколько буковых деревьев, кроны которых вырисовывались на фоне голубого неба. Птицы молчали. Воздух был приправлен поднимающимся с земли прелым запахом.

Когда я подошел к заржавелой колючей проволоке, мне стало так тоскливо, что я чуть не повернул назад. Холодным потом одежду приклеило к коже. Перед глазами у меня встали выветрившиеся имена мамы и отца, высеченные на голубом саксюмском граните не видимой отсюда могилы, возложить цветы на которую у меня не хватало душевных сил.

И тут лес ответил мне. Налетел ветерок, донес ароматы осени. Шелест деревьев. Легкий проблеск дорогого воспоминания.

Рука отца в моей. Крепкая и сильная. В другой руке что-то новое, интересное. Игрушечная собачка.

А теперь – контуры еще одного воспоминания. Ничего четкого, только неуемность в теле. Мне не терпится. Потому что они всё говорят, говорят, и конца этому не видно.

И вот трехлетний малыш решил: пора уже им вспомнить обо мне. Шаловливом ребенке, каждое утро игравшем в прятки среди яблонь. «И как бы ни устала, я играю с ним, потому что всякий раз как мы снова находим друг друга, это служит напоминанием о том, что жизнь имеет смысл».