Ларс Миттинг – Шестнадцать деревьев Соммы (страница 71)

Вода закипела, и Берле выключила горелку.

– Это так… несправедливо, – сказал я. – Я знаю, что в этот лес заходили в сорок третьем году, и ничего не случилось. А мама с отцом тут же напоролись на снаряд.

Жослен покачала головой.

– Ничего странного. Ведь корпуса газовых снарядов железные. Они ржавеют. Но очень медленно. Может быть, в Первую мировую войну на них можно было наступить – и ничего. Но когда в лесу оказались ваши родители, снаряды пролежали там уже пятьдесят лет.

– А теперь?

– Теперь они проржавели еще сильнее. Так работает сама природа. Лес становится все более опасным.

Берле догадалась о моих планах.

– Даже и не думайте, – сказала она. – Люди до сих пор подрываются на этих снарядах. Всего пару недель назад такое случилось под Тьепвалем. Двое дорожных рабочих попали в больницу в полубессознательном состоянии. Они задели газовый снаряд, настолько проржавевший, что оболочка истончилась до пары миллиметров. Когда я об этом прочитала, сразу подумала о том событии – вашем событии.

Она замолчала. Искоса взглянула на меня. На подросшую неразгаданную тайну. На маленького мальчика, который теперь наяву сидел за ее кухонным столом. Я все больше утверждался в мысли о том, что ей не хочется будить воспоминания.

– Как вы думаете, что же произошло? – заставил я себя задать ей еще один вопрос. – Если вы дадите волю своим предположениям.

– Моя основная теория такова. Но чтобы ее понять, надо представлять себе, где мы находимся. Пребывание на Сомме вгоняет людей в тоску. Места сражений производят столь сильное впечатление, что некоторые впадают в состояние аффекта. Страшные рассказы создают потребность опереться на что-то осмысленное в жизни, на что-то гуманное. Я знаю, каково это – знать, что не можешь иметь детей. Пустота внутри, пустота вокруг. Так что, я думаю, вас похитили. Здесь, рядом с местом самой ужасной мясорубки в истории человечества.

– То есть кто-то просто… забрал меня с собой?

– В отделе усыновления я раз за разом сталкивалась с таким отчаянным, годами вынашиваемым желанием. Пусть и замаскированным в корректные одеяния и натянутую вежливость. Так что да, я думаю, вы потерялись и родители стали вас искать. Понятия не имею, при каких обстоятельствах. Вероятно, вы просто заблудились. А потом кто-то нашел вас. Напуганного и отчаявшегося. Может быть, сначала вас просто хотели забрать в безопасное место, но потом дала себя знать иная потребность. Миллионы людей не умеют просчитывать результат своих действий. Какая-то идея несколько минут кажется удачной. Потом наступает отрезвление. Приходит мысль: а что скажут соседи? Ребенок вскоре проголодается, заплачет. Свидетельства о рождении у него нет. Очень быстро восторг от первоначального плана проходит. Чаще всего отрезвление наступает уже через полчаса. Иногда через несколько дней. Есть, конечно, такие, кто надеется заработать на потерявшемся ребенке. Но и такой план рассыпался бы на следующий же день, когда им на глаза попалась бы газета с сообщением, что ваши родители погибли.

– А в гостиницах наверняка удивились бы, – сказал я, – откуда это у постояльцев вдруг взялся ребенок?

– Вот именно. Вы исчезли на несколько дней, а те, кто вас забрал, должны же были где-то ночевать. Поэтому мы побывали во всех местных гостиницах и пансионатах. Мы подозревали, что похитители – бездетная пара в возрасте тридцати-сорока лет. Или одинокая женщина того же возраста. Мы перетрясли все книги записи постояльцев в округе. Но если не считать, что нам открылись целых девять случаев супружеской неверности, не нашли ничего. Я думаю, они привезли вас в Лe-Кротуа, потому что это далеко от того места, где проходили основные поиски. Подождали до утра понедельника, потому что в выходные все учреждения закрыты. И пришли в приемную врача. То место, где найдешь внимательных, ответственных людей. Может быть, они подождали в сторонке приезда полиции. Вероятно, они еще живы. Может, у них есть дети, может, нет. Но я совершенно уверена, что они уехали из Лe-Кротуа как можно дальше.

– Не припомните, как звали врача? – поинтересовался я.

– Увы, нет. Помню только, что он был старый и властный. Кто-то постучался в дверь к ассистенту врача, а когда та вышла, вы сидели в приемной один. Они вас сразу же осмотрели. Узнали вас по фото в газете. Поняли, что вас недавно покормили, вели вы себя спокойно. Одежда была испачкана, но единственное повреждение – синяки.

Я нахмурился.

– Синяки?

– Дa. Множественные.

– У меня? И где?

Жослен Берле встала и подошла ко мне. Остановилась передо мной, будто изо всех сил сдерживая готовую выплеснуться нежность.

– Мы не раскрыли этих подробностей газете, – сказала она и дотронулась до моей правой руки выше локтя. – Вот здесь. Она провела пальцем по моему плечу и предплечью. – Глубокие кровоподтеки. Кожа почернела. Но ниже локтя ничего, и на левой руке тоже. Вас прижало к чему-то.

Ее палец задержался на моей руке на секунду дольше, чем требовалось. Я чуть было не положил свою ладонь поверх ее, но Берле, должно быть, почувствовала это и отодвинулась.

– Вас оставили со мной, – сказала она. – Я пыталась вас разговорить. Сказать что-нибудь, что могло бы вывести нас на след. Но вы молчали. Словно происшедшее блокировало вашу память.

В тот день я и перестал говорить по-французски, подумал я.

– А потом приехал дедушка?

– Я видела, как вы встретились. Вы бросились к нему, и он подхватил вас на руки. Ему пришлось на несколько дней задержаться в Амьене для завершения всех формальностей.

– А потом мы с дедушкой уехали домой?

– Дa. В черном автомобиле. Сначала он опознал ваших родителей – их тела самолетом отправили в Осло. Ваш дедушка был совсем не сентиментален. Но казалось, он чего-то… ждет. Ждет, что произойдет еще что-то.

Я представил себе его. Его созревшую за те дни ненависть к брату, желавшему добра, но запутавшему жизнь всем окружающим – как собачонка, слишком рьяно виляющая хвостом и вдребезги разбивающая посуду.

– Я совсем забыла предложить вам чаю, – сказала Берле.

Выбравшись на улицу, я закурил «Голуаз» и некоторое время стоял, разглядывая «Бристоль», раздумывая, не стоило ли рассказать Жослен об Оскаре Рибо. Но это не пришлось к слову. Конечно, профессия научила ее не затягивать прощания. Она слегка кивнула в дверях, не выказав никаких чувств.

Я стоял и курил, повернувшись спиной к ее квартире. Мимо проехала пара автобусов. Затем мне послышалось, что кто-то крикнул, а потом я почувствовал, как нечто ударилось мне в плечо, и сразу же услышал, как это нечто катится по асфальту. Это Жослен Берле кинула в меня с третьего этажа маленьким предохранителем – и попала. Она выглядывала в кухонное окно, опираясь руками о подоконник, как о борт корабля.

Вскоре я опять стоял в ее прихожей.

– Курите, значит, – сказала она.

– Дa, – ответил я.

– Может быть, вы чего-то недоговариваете?

– Может быть, и вы тоже.

Берле подняла с полу черную кожаную перчатку.

– В конце концов, мы сошлись во мнении, что речь идет о спонтанном киднеппинге, – сказала она, положив перчатку рядом с другой, парной к ней, на маленький столик. – Это было единственным объяснением, ведшим дело к завершению.

– Но разве оно завершилось? – спросил я.

– Нет. Для меня дело осталось нераскрытым.

Продолжение повисло в воздухе. Чтобы закрыть старое дело, требовалось что-то и от меня. И я достал фотографии. Рассказал бывшей сотруднице полиции все, что знал. Она разглядывала мое фото с игрушечной собачкой тем же взглядом, что и Гвен. Печальным и сочувственным. Маленький мальчик за несколько дней до своего исчезновения, стершего события того времени из его памяти.

Потом Жослен Берле сидела, четырьмя пальцами поглаживая лоб вверх-вниз, словно настраивая свой мозг заново начать вычисления.

– Ни на какие новые мысли это меня, собственно, не наталкивает, – сказала она. – Но в расследовании всегда остается что-то неразъясненное. Например, вашим родителям выдали две связки ключей от номера, а мы нашли только одну. В нагрудном кармане вашей матери.

– Я думаю, что в тот день со мной остался Эйнар, – сказал я.

– Или так, – кивнула Жослен, – или один ключ они потеряли, пока искали вас. Невозможно распутать все нити. И что еще меня мучает, так это платье.

Я похолодел. У меня напрягся затылок.

– Какое платье? – вымолвил я.

Берле почесала щеку.

– Одно время гостиничную прачку подозревали в том, что она подворовывает у постояльцев, но делу не стали давать ход. Когда ваших родителей нашли, они были одеты для прогулки. Однако накануне вечером официант в ресторане обратил внимание на платье вашей матери, очень красивое, синее, старомодного покроя. Ваш отец… Что случилось? Что-то не так?

– Я… Нет, ничего, продолжайте.

– Ваш отец был в костюме. Когда мы осматривали номер, костюм нашли, а платье – нет. Это меня удивило. Кто бы стал – сразу после смерти постояльцев – пробираться в их номер, чтобы украсть старомодное летнее платье?

9

Хорошо одетая супружеская чета выгуливала собачку. Я пожалел, что у меня нет с собой моей «Лейки» – с ней я выглядел бы, как обычный турист у воинского памятника.

– Я ищу ферму, – сказал я, – которой когда-то владела семья Дэро.

Супруги переглянулись. Покачали головой. Может быть, я неправильно произнес слова. Я попробовал повторить, старательно округляя свои «О». Пожав плечами, местные жители пошли дальше.