Ларс Миттинг – Шестнадцать деревьев Соммы (страница 66)

«Я взял его с собой на память и в качестве доказательства того, – писал он, – что я никого не предавал. Но я был в смертельной опасности, и мне пришлось бежать. Недалеко оттуда жил один мой друг, умелый столяр, вместе с которым я работал в мастерской Рульмана в Париже. Его имя Шарль Бонсержан. Он вырос в семье рыбаков в сутках езды оттуда, а когда пришла война, как и я, сбежал домой».

Эйнар скрывался у Бонсержана до высадки союзников в Нормандии. Он узнал, что Изабель сидит в Равенсбрюке, и когда восстановилась телефонная связь, позвонил Уинтерфинчу и попросил у него денег на взятки и разъезды, чтобы съездить за ней и привезти домой, как только падет Берлин.

Уинтерфинч отказал ему. Спросил только, где же «его древесина».

Вот тогда-то Эйнар и взял грецкий орех в заложники. Вместе с Шарлем Бонсержаном он съездил в Отюй, и они срубили остававшиеся деревья и выкорчевали корни. Затем перевезли всё в надежный тайник. Эйнар считал грецкий орех собственностью семьи Дэро и все позднейшие указания Уинтерфинча игнорировал. Единственным человеком, который мог установить цену на это дерево, говорил он, является Изабель – или, как он стал говорить позже, ребенок Изабель.

В последующих письмах Эйнар раз за разом упоминал, что «наследство» находится в том же месте. Где это место, он не писал, «по причинам, хорошо известным нам обоим. Здесь, на Шетландских островах, у людей ушки на макушке». Но, похоже, место это было во Франции.

Мама приезжала к нему на Хаф-Груни. Наверное, там он и отдал ей платье Изабель, потому что в одном письме написал, «как приятно видеть, что оно вновь наполнено жизнью».

Эйнар настаивал на том, что наследство принадлежит маме и что он поможет ей с оформлением прав на него. Но в первые годы после моего рождения она не дала ему окончательного ответа, и только прочитав самое последнее письмо от него, написанное летом 1971 года, я увидел его план изложенным черным по белому.

«Я встретился с господином Уинтерфинчем. До этого мы с ним очень долго не разговаривали. Время от времени случайно встречались и обменивались ненавидящими взглядами, должен я сказать. Ведь все эти годы он пытался отыскать твое наследство, он даже приобрел летний домик под Отюем. Конечно, мне бывало жаль его, особенно когда я видел его в Ансте с внучкой, маленькой девочкой. Но ведь он собирался неправомерно присвоить себе эти ценности, хоть я и признаю, что отчасти он имел на них право. Однажды он так выразился: “Зачем очищать лес от снарядов, если той семьи больше не существует?” Я сказал, что теперь, когда, наконец, появилась наследница, достойным решением было бы отдать деньги ей, чтобы она могла выкупить семейную ферму. “Она мошенница”, – сказал он. Уф, какая же каша заварилась из-за поступков, которые не стоило совершать! Твою мать не вернешь. Но теперь мы можем наконец разобраться с этим делом, и тогда я уеду отсюда. Предоставляю тебе, Николь, решить, что ты собираешься делать.

Уинтерфинч бывает на Сомме в сентябре каждого года. Ближайшая гостиница находится в соседнем городке, Альбере. Не могу сейчас вспомнить ее название, что-то такое с базиликой. Я останавливаюсь в дешевом пансионе подальше оттуда, жить возле Отюя свыше моих сил. Кстати, у них неплохой ресторан. Вам бы пообедать с Уинтерфинчем, выслушать его историю и решить, какую цену вы сочтете справедливой. Дa, это целое состояние, дорогое состояние. Однако делай как знаешь. Если договоритесь, ты или можешь рассказать ему, где находится дерево, или сказать мне, как я ему должен его доставить. Не забудь, он сложный человек, с перепадами настроения. Постоянно меняет свои решения.

Послушай, давай обсудим подробности по телефону. Хорошо, что Сверре готов одолжить вам машину. Но привет ему не передавай.

И вот что еще. Если вы захотите побыть с ним одни, я подумал: может быть, я посижу с малышом Эдвардом? Я никогда детей не нянчил, но в нашу последнюю встречу многое узнал о нем. Я выстрогал для него из букового дерева игрушечную собачку. Она может шевелить ушками и вилять хвостом. Я сделал ее и задумался. Я уж столько лет столярничаю, а это первая игрушка, изготовленная мною.

Всего тебе хорошего, привет Вальтеру. Дa, и позвони мне, пожалуйста. В телефонную будку у паромной пристани. Как обычно, в воскресенье. В шесть часов, тоже как обычно. А я буду ждать. Как обычно.

Э. Х».

6

Гвен сидела на крылечке амбара с Грюббе на коленях. Он лежал на спинке и нежился, а она пальцами почесывала ему животик.

– Как хорошо от него пахнет, – сказала она, ткнувшись носом в пушистый мех. – Особенно здесь, где у него мех немножко засалился.

– Это где он не достает, чтобы умыться.

– М-м-м… Чудо. У меня никогда не было дома животных. Даже собаки. Хотя места было полно.

Я подсел к ней на каменное крылечко.

С каждым днем холодало.

– Осень уже, – продолжила Гвен. – Когда загоним овец с гор?

Я ответил не сразу.

И наверное, она уже слишком хорошо меня изучила, узнала взгляд, предвещавший тяжелый разговор.

Все тот же вопрос.

Зачем раскапывать могилу, когда на ней расцвели цветы?

– Ну, хорошо, – сказала девушка. – Я же знала, что этот день наступит. Хочешь во Францию, да?

– Это так по мне заметно?

– По тому, как ты медлишь. По твоей походке. Когда мы разговариваем, ты думаешь о своем. Не слышишь половины из того, что я говорю.

Грюббе, наверное, почувствовал, что она нервничает. Он оттолкнулся задними лапами и соскочил с ее колен.

– Ты хочешь поехать туда сейчас, – сказала Гвен, сняв клочок шерсти с воротника. – Потому что, когда овцы снова спустятся с гор, ты уже не сможешь. Что, не так?

– Я нашел письма, – рассказал я. – Переписку мамы с Эйнаром. На французском. Хочешь, почитай.

– Что интересного может быть для меня в их письмах?

– Из них понятно, что они поехали во Францию в семьдесят первом году, чтобы встретиться с твоим дедушкой.

Гвендолин поднялась. Отошла на пару шагов.

– Так, так… Ясно. Если мы поедем во Францию вместе, то между нами все кончено.

Она что-то знает, сказал я себе. Ищет повод, чтобы оправдать изменение поведения.

– Это почему? – спросил я.

Гвен подняла прутик и бросила его в крапиву.

– Ты что, дурак? Ведь совершенно ясно, что дедушка имел какое-то отношение к тому несчастному случаю, разве нет? И уж приятной неожиданностью это точно не окажется.

Я хотел было сказать, что знаю про их летний дом. Но сказал только:

– Так ты никогда не бывала в Отюе?

– Я? Нет, никогда.

Я пожал плечами. Гвен вспылила.

– Что ты хочешь доказать? Я же говорила, мы каждое лето отдыхали в Европе, разъезжая на «Бентли» и останавливаясь в гостиницах. Но мы всегда ехали прямо в Дувр, оттуда в Кале и потом в Париж. И когда мы проезжали съезды к Сомме, дедушка даже увеличивал скорость.

– Надо же!

– Хочешь сказать, что я вру? Тогда решай уж, Эдуард. Хочешь ты, чтобы я поехала с тобой, или нет. Ты же мне не доверяешь. Ты думаешь, что я что-то знаю о твоем исчезновении.

– Ну так и что, знаешь?

– Сказала же, нет! Да и не хочу знать.

Мне пришло в голову, что Ханне в начале лета говорила примерно то же самое.

Именно здесь, где мы сейчас сидим.

И что я оставил ее, в сущности, по этой причине.

7

Через несколько дней мы пересекли границу Франции. Не очень-то веселая это была поездка. Казалось, на заднем сиденье молча сидят, прислушиваясь к тому, что мы говорим, два чужих человека, и эти чужаки и есть мы.

Потертые кожаные чемоданы Гвен, упакованные, как для поездки на работу, заняли много места. «Бристоль» посетил с двухдневным визитом автостанцию в соседнем поселке, где его встретили, как старого друга, смазали, отладили и снабдили новыми покрышками вместо потрескавшихся данлоповских, на которых ездил еще Эйнар.

Мы помчались на юг, паромом перебрались в Бельгию и остановились там в отеле. Настораживающие интонации в бристолевском двигателе затихли, и от этого еще явственнее слышались настораживающие интонации в наших разговорах.

«Лейки» в моем багаже не было. В чемодане я спрятал только старые фото 1971 года и копию военной карты. Может быть, и Гвен припрятала нечто подобное. Например, ключ от летнего дома.

Мы спали друг с другом каждую ночь, каждое утро болтали, как раньше, но при малейших разногласиях в разговорах зазвучали обидные словечки.

Во второй половине дня мы добрались до места. До холмистых окрестностей Соммы. Дорога шла вдоль бесконечных полей с натянутыми меж опорами высоковольтной линии проводами. Пейзаж, навевающий забвение, не привлекающий внимания. Во всех направлениях одно и то же: жаркое, пыльное марево, в котором памяти не за что зацепиться.

В автомобильном громкоговорителе оживленно балагурили ведущие французской радиостанции. Они тараторили так быстро, что я не успевал понять, о чем речь. А Гвен посмеивалась над их шутками и подпевала самодовольной поп-музыке, хотя сама же назвала ее гадкой.

Болтовня по радио вселила в меня неуверенность. Я был на пути к собственному фамильному имени. На пути к родине мамы. Я внутренне предвкушал, как у меня возникнет ощущение своей принадлежности к этому месту, ожидал, что почувствую себя дома. Мы остановились у торговой палатки, но кураж, пришедший ко мне в разговоре с Жослен Берле, покинул меня, и я начал запинаться. Теперь, когда я оказался на земле Франции, мое произношение звучало не так, как надо.