Ларс Миттинг – Шестнадцать деревьев Соммы (страница 68)
– Серьезно?
Перед моим мысленным взором промелькнуло несколько картин. Руки отца подхватывают меня под мышки и поднимают в воздух; произнося какие-то слова, подходит мама. Они с восторгом обсуждают что-то, повторяя все время одно и то же слово.
Внезапно в моей памяти ясно и четко зазвучал голос отца.
– Окунь, – сказал я.
– Что?
–
Гвен двинулась дальше вниз.
– Постой, – сказал я. Еще одно воспоминание, нечеткое, странное, пыталось пробиться на поверхность. – Коричневое, белое… – пробормотал я. – Буквы, что ли?
Ресторан был еще далеко.
– Если ты сейчас окажешься прав, – сказала девушка, – то это не воображение.
Застыв словно в трансе, я разглядывал кирпичное здание впереди. Траву у его стен. Винтовую лестницу.
– Окунь, коричневое и белое? – переспросила Гвен.
– Да, – сказал я. И это «
Мы бросились бегом.
– Посмотри-ка, – сказала она. – Вот, на стене. Меню.
Оно висело в застекленной рамке с ржаво-коричневой металлической окантовкой. Ребенку до него было не достать – только если б его подняли. Слово «МЕНЮ» было написано белым.
– Вот оно, – произнесла Гвен, показывая в меню. –
Видимо, меня поднял к меню отец, вряд ли хорошо владевший французским. А потом подошла мама и перевела.
Узнавание постепенно продолжалось. Туманное воспоминание, от которого засвербило под ложечкой. Я присел, оказавшись ростом с ребенка, и почувствовал, как мне в ноздри просачивается запах травы, услышал, что река журчит иначе, когда я так близок к земле. Воспоминания вставали на место. Трава здесь пахнет по-другому, дома такие цветы не растут, и мне почудилось, что из туманного далекого прошлого я слышу звук голосов родителей.
Это слово постоянно рикошетило в памяти. Оно словно натыкалось на заросшие мхом стены подпола и отбивало от них накопившиеся наслоения. Мне снова послышался голос отца. Неотчетливо, лишь отзвуком. Мы стоим в меньшем доме в Хирифьелле и разглядываем цветную иллюстрацию с рыбами.
Наконец-то я получил этот подарок судьбы. Настоящее воспоминание об отце. Теперь оно останется со мной навечно. Мы разглядываем рыб и произносим их названия. Воспоминание обрело четкие очертания, и вот мы снова перенеслись из Норвегии сюда, где он держал меня под мышки и мы повторяли: «
– Тут все еще готовят его, – сказала Гвен. – Похоже, их фирменное блюдо.
Дверь была закрыта. Я не уходил, кружил рядом, и вскоре дверь приоткрылась и из нее высунулась неприветливая мадам лет за пятьдесят.
Она говорила так быстро, что я с ходу не разобрал ее слова. Ее терпения хватило на пару секунд, и дверь захлопнулась.
– Обслуживание обедающих на сегодня закончено, – перевела Гвен, посмотрев на часы. – Она спросила, заказан ли у нас столик на вечер.
Я молчал, изо всех сил стараясь удержать возникший в памяти образ.
– Что с тобой? – спросила девушка. – Ты вроде был таким… радостным?
– В первый раз мне что-то четко вспомнилось об отце. Его голос у самого моего уха. Щетина колет мне щеку, но не больно. Мама воодушевлена. Оба такие… цельные.
Гвен сделала шаг ко мне. Улыбнулась. Как будто надеясь, что этого мне будет достаточно.
– Еще одно, – сказал я. – Мадам говорила о заказе столиков. Они ведь регистрируют заказы, да?
– Ну, естественно.
– Может быть, они не выбрасывают книги записи?
За десять минут Гвен сумела, галантно демонстрируя шарм и освоенный в частной школе французский, к тому же подсунув несколько франков под вязанную крючком скатерку, убедить хмурую мадам принести нам потрепанную книгу записи в голубой обложке. Прежде чем вручить ее нам, хозяйка наморщила нос и сдула в окошко пыль с книги.
– А давно у вас в меню, – спросила Гвен, – окунь под шафрановым соусом?
– Всегда был, – сказала хозяйка, кладя книгу перед нами.
Мы нашли забронированный на имя Николь Дэро столик по дате – 22 сентября 1971 года. Трое взрослых и ребенок.
Я оглядел зал. Желтоватые скатерти, постукивание раскладываемых приборов… Попробовал при помощи этих звуков вызвать воспоминания, но они не шли на ум.
– Тут снова ее имя, – отвлекла меня Гвен от этих мыслей.
– Где?
Девушка перевернула страницу. Там были записаны заказы на следующий вечер.
– Они опять заказали столик. Но только на трех взрослых. Как и накануне, но без ребенка.
Я не отрывал глаз от имени матери.
– Гм, – сказал я.
– Что?
– Да нет, ничего.
– Как это ничего? С кем они собирались отужинать?
– Наверное, – сказал я, – с твоим дедушкой. А Эйнар должен был остаться со мной. Но в тот вечер столик остался незанятым. Их уже не было в живых.
В тот вечер я ел то же, что ели мои родители во время своей последней трапезы.
Окуня под шафрановым соусом. Эта пряность была столь же нова для меня, как, наверное, и для них в свое время. Мгновенные всполохи аромата кроваво-оранжевых ниточек, истекающие в мягкий светлый соус. Это благоухание глубоко проникало в меня, пробуждая к жизни давно прошедшие дни. На какие-то секунды мне удавалось удержать перед мысленным взором эти картины.
Вкусовые ощущения были похожи на воспоминания. Легкое блюдо без амбиций, соус, требовавший сосредоточенности: никаких кричащих ощущений в органах чувств. Всего лишь неповторимый нежный аромат, заставлявший мой мозг вибрировать и настраивавший его на частоту 1971 года.
Нечеткая игра теней, расплывчатые образы… и все же я сильнее, чем когда-либо, ощущал свою близость к родителям. Представлял, как мама растерялась, впервые попав в Отюй и расспросами узнав дорогу на ферму, куда ее не пустили. Мне казалось, я проник в мысли, одолевавшие ее, когда она вернулась сюда, чтобы поставить точку в каком-то деле.
Я знал, что не должен останавливаться, что следует повторить все наши действия шаг за шагом и рано утром, уже скоро, пойти заново пережить ту смерть.
Но я отогнал от себя эту мысль. В эту секунду вокруг царили тишь да благодать. Ничего рискованного, ничего безрассудного в этой поездке. Они приехали сюда завершить какую-то старую историю, оставить ее в прошлом.
Человек в печали не закажет окуня под шафрановым соусом.
Постепенно Гвен отдалялась от меня, а я едва замечал это. За едой она молчала, произнеся только одну фразу, над которой я потом долго размышлял. Мельком взглянув на мой бокал с водой, сделала мне выговор, но подала его, как дружеский совет.
– Эдуард, – сказала она. – Когда ешь в таком месте и тебе дают такие чистые бокалы, рот нужно утереть салфеткой
Она как будто предчувствовала.
Что этот совместный ужин окажется для нас последним.
Мы не спали друг с другом в тот вечер. Гвен закрылась одеялом и повернулась ко мне спиной.
Сон не приходил. В голове шумело после долгой поездки, так что я оделся и тихонько прошел по коридорам. Мы поселились в отеле базилики, но я был не в настроении поведать Гвен о том, что мы с родителями, вероятно, ночевали тут в 1971 году.
В гостиничке было всего десять номеров. Проходя мимо покрашенных белой краской дверей, я задавался вопросом, за которой из них мы тогда жили. Здесь, должно быть, тоже имелась книга регистрации постояльцев двадцатилетней давности. Я вышел подышать прохладным ночным воздухом и дошел до церкви. На улице рядом горланила пара подгулявших французов, мимо проехал и исчез за углом бледно-серый «Ситроен» с желтыми фарами.
Жослен Берле жила примерно в часе езды отсюда. По дороге сюда я рассказал Гвен о ней. Может быть, завтра мы сумеем с ней встретиться. Но что, если она расскажет, что в то время показания дал человек с одной рукой? Я никогда не питал неприязни к Дункану Уинтерфинчу. Тем более здесь. Не его вина была в том, что произошло. Я начал планировать, как мы поедем дальше, в кабинет врача в Ле-Кротуа, где меня нашли.
Когда я вернулся, Гвен все еще спала, и мне вспомнились Шетландские острова, вечер, когда мы напились «У капитана Флинта» и заселились в пансионат «Сульхейм гест хаус». Смешки и касания на лестнице, а потом мы шмыгнули в номер, заперли дверь и раздели друг друга в просачивающемся сквозь гардины призрачном свете.