Ларс Миттинг – Шестнадцать деревьев Соммы (страница 53)
– У тебя никогда не будет недостатка ни в чем, – заметил я.
– Уже есть. Мне недостает кое-чего существенного.
– И что же это?
– Я как дедушка. У меня нет деловой хватки. Меня абсолютно не волнуют ни импортные пошлины, ни окупаемость. Сидишь в аудитории, слышишь, как остальные задают вопросы, а ты сжимаешься в комок. Последние экзамены я завалила, этой весной меня все окончательно достало.
В этой полутьме я наконец сумел разглядеть, что же,
– Деньги мне дают родители, недовольные мной. Достаточно на дорогую одежду и музыку, но недостаточно для содержания огромного дома. Была бы я красива, подцепила бы мужа с кучей денег в банке. Но у меня маленькие сиськи, и я не умею готовить. Единственное, в чем я разбираюсь, – это антиквариат и
13
Сидя в твидовом пиджаке под явором, я почитывал «Шетланд таймс» и попивал черный чай с медом. На столе стояли остатки завтрака – кровяная колбаса, глазунья и жареные помидоры. Я приготовил его на газовой плитке в домике Гвен и отнес на потемневшем серебряном блюде с крышкой под промозглым ветром в дендрарий, где мы и поглотили его в сени дерев.
Но покоя я не чувствовал. Ощущение было, как когда «
Деньги. Я их зарабатывал, я их тратил. Свою долю выручки за картошку или овец, которых мы отправляли на убой. На это были куплены музыка, «Лейка», автомобиль. Копить деньги мне не было необходимости. Плодородная земля Хирифьелля снова даст урожай, и он принесет деньги.
«Но вот это…» – подумал я, взглянув на Квэркус-Холл. Я по себе заметил, как крупные деньги обретают власть над человеком. Сначала я смотрел на этот дом, считая, что он принадлежит другим и что таковые
Если верить оружейнику, то заготовки для лож – если они сохранились – теперь сильно поднялись в цене по сравнению с голодным послевоенным временем. В уме я прикинул, за какую сумму их можно было бы продать. Ее с избытком хватило бы на покупку любого из богатых хуторов в Саксюме.
Но мама не чувствовала потребности в этом. Если судить по тому, что она писала Эйнару. Хотя и выросла в нужде.
На дне чашки плавали чаинки. Неизбежное зло, по словам Гвен, презиравшей чайные пакетики. Я выплеснул опивки на траву – травинки влажно заблестели. Над ними покружилась и села бабочка, привлеченная сладким запахом.
Кому же, собственно, принадлежит этот грецкий орех? Моей семье во Франции, поколения которой ухаживали за лесом, или Дункану Уинтерфинчу, который и сражался за эти деревья, и заплатил за право их срубить? С ходом ночи на этот вопрос становилось все труднее ответить. Потому что, показав мне западный флигель Квэркус-Холла, Гвен хлопнула в ладоши и сказала:
– Хватит уже валять дурака. Да, студентка из меня никудышная. Но все-таки четыре года обучения в Эдинбургской школе экономики подготовили меня к тому, чтобы разобраться в деловом архиве. Однако прежде чем начать в нем копаться, я хочу получить ответ на один вопрос.
– Понимаю: на чем мы сойдемся? – отозвался я.
– Именно. Эйнар дедушку надул, и от этого никуда не денешься.
– Ну, это нам неизвестно, – сказал я. – Мы ведь так и не знаем, что он ставил в вину
Гвендолин отошла к окну.
– Эдуард, – сказала она, не поворачиваясь ко мне. – Мы можем достичь цели, только ничего не скрывая друг от друга. Если мы найдем орех, то поделим его пополам. К тому же, возможно, ты узнаешь правду о том, что случилось в семьдесят первом.
Она снова повела меня нескончаемыми коридорами и открыла ключом стальную дверь. За ней оказалась лестница, ведущая вниз. Воздух в подземелье был сырым и тяжелым. Вскоре мы оказались в зале размером со всю Саксюмскую сельскую библиотеку. Там повсюду стояли архивные папки и покоробившиеся скоросшиватели.
– Архив сделок общества «Уинтерфинч» до тысяча девятьсот сорок седьмого года, – сказала Гвен. – Плюс весь дедушкин личный архив. Увы, теперь он в некотором беспорядке…
На полу валялась сломанная приставная лестница. В одном углу стеллаж завалился, и кучка бумаг из него перекочевала в лужу, образовавшуюся после давней протечки. Половина лампочек перегорели, но тем не менее можно было видеть, как количество папок служит барометром роста и упадка акционерного общества «Уинтерфинч». Чтобы охватить период с 1899 по 1906 год, потребовался целый стеллаж. В двадцатых годах торговля пришла в упадок, затем настал новый период расцвета, а в 1940 году – новый упадок. Послевоенное время, когда бразды правления перешли к матери Гвен, перенесшей основной офис в Эдинбург, помещалось в нескольких отдельных папках.
– Помоги, – сказала девушка, придвигая скособоченную стремянку. – Подержи, я влезу вон туда, – она показала на верхние полки. – Это его старый личный архив.
Часом позже Гвен воскликнула:
– Ага, вот! Медицинская справка с войны.
И она спустилась на пол.
Бланк был тоненьким и хрупким, точки напечатанного на машинке текста пробили бумагу насквозь.
– Что за Спейсайд-авеню? – спросил я.
Опустившись на колени, Гвен проглядела один документ, потом взяла следующий, а потом вернулась к предыдущему и прочитала его внимательнее.
– Проходам к линии фронта и окопам давались названия, как улицам, – рассеянно откликнулась она. – Чтобы управлять передвижениями по ним. Тысячам солдат требовалось найти дорогу на позиции.
И протянула мне еще одну справку.
Мы стали искать дальше. Вскоре Гвен попалась грязная и порванная военная карта осени 1916 года. В ее руках карта развернулась, и я вздрогнул, потому что вот так же в свое время развернулся передо мной томик «
Река Анкр. Деревня Отюй. Заштрихованный участок на берегу реки. Лес Дэро. Четко обрисованы каждая возвышенность, каждая излучина реки, тропинки и поля. Пути продвижения, позиции неприятеля и санитарные пункты. Трасса под названием
Там находилась позиция 324, на которой они сумели удержаться при помощи пулеметного огня. Где росли шестнадцать ореховых деревьев.
Постепенно война словно стерлась с карты, а моему взору открылась местность. Такая, какой она была без позиций артиллерии, в шестнадцатом веке, когда проросли ореховые деревья, и в 1971 году, когда туда приехали мои родители.
Ведь я же знал, где умерли мама с отцом. Но это была только точка в атласе. А здесь я ясно видел место, где это случилось, как на карте для ориентирования. На небольшом участке у кромки леса река делала изгиб и образовывала три большие запруды.
Должно быть, в одной из них они и утонули.
Во мне росло непривычное ощущение. Смесь ожидания и уверенности. Как когда я, поездив по дорогам с фотографией Хаф-Груни, сделанной дедушкой, спустился к воде и увидел, как постепенно все детали местности встают на место, словно совмещаются два одинаковых чертежа на кальке.
Воспоминание обретало очертания.
И постепенно это произошло, карта и мои воспоминания совпали. Дорожка, по которой мы шли. Запахи леса. Пение незнакомых птиц. Каждую из моих рук держит теплая рука. Одна из них больше – это рука отца. Кусты, через которые нужно пролезть. Колыхающаяся под ногами земля, трясина. Но это всё.
Убежал ли я от них тогда? Или мне просто
Гвен не заметила, что я ушел в свои мысли. Что-то бормоча себе под нос, она рылась в архиве фирмы. Архив демонстрировал верность общества «Уинтерфинч» своим поставщикам. До самого 1929 года архивисты пользовались исключительно бледно-желтыми папками от «Стоунхиллз». Потом перешли на папки производства «Истлайт» с мраморными разводами и использовали их до 1967 года.
Но среди серых корешков 1943 года выделялась светло-желтая папка. Стоунхилловская папка с числом «
Бумага, которую Гвен вскоре нашла, представляла собой написанный по-французски контракт. На листке – традиционная шапка компании «Уинтерфинч». «