Ларс Миттинг – Шестнадцать деревьев Соммы (страница 52)

– «Черная стража» шла в бой в килтах до тысяча девятьсот сорокового года, – рассказала девушка. – Немцы думали, что это юбки, и называли их адскими женщинами. Вот, посмотри на эту четверку рядом с офицерами. Это волынщики. Они шли вместе с солдатами до самой линии фронта. До конца. Не случайно музыканты «Черной стражи» играли на волынке на похоронах Кеннеди.

– Почему их так называли?

– Называют. Полк существует с семнадцатого века. Думаешь, шотландцев можно расформировать только потому, что прошло несколько веков? А откуда название – никто точно не знает. Дедушка мог часами рассказывать о разных объяснениях. У них темные тартаны, но мне больше всего нравится думать, что их называют «Черной стражей», потому что у солдат в сердцах такой сумрак.

Рядом с фотографией меня снова накрыл этот запах. Запах табака, засевший в комнате или в одежде. Так дедушка всегда всплывал у меня в памяти, когда я чувствовал аромат сигарилл. Может, отец курил «Балканское собрание»?

Я нагнулся поближе, разглядывая Дункана Уинтерфинча. Портупея гордо пересекала ему грудь, но смотрел он не в камеру. Смотрел в сторону, на рядовых солдат. И, на удивление, многие из них тоже смотрели не в камеру, а на своего капитана. Но трудно было сказать, с сомнением или с восхищением.

Гвендолин достала из шкафа холщовую форменную тужурку цвета хаки и осторожно положила ее на стеклянный столик перед камином. Хрустальная пепельница взвизгнула, когда девушка отодвигала ее. А когда Гвен развернула тужурку, я сначала подумал, что она просто сделала это не полностью, и лишь потом сообразил, что не хватает левого рукава целиком. От плеча ткань свисала клочьями. Черные лоскуты походили на грубые шнуры. Это кровь впиталась в разодранную ткань, засохла, да так и не отстиралась до конца. На погонах матово поблескивали три капитанские звездочки.

– Тебе неприятно? – спросила моя собеседница.

– Нет, – сказал я. – Скорее грустно.

Она сняла с себя часы и положила их на стол, примерно там, где заканчивался бы левый рукав, если б он был.

– Дедушка уже с год пробыл на фронте, когда с ним случилось это. Он участвовал и в сражениях первого, самого катастрофического дня. И вот тогда «Черную стражу» послали захватить лес. Рассказ оружейника совпадает с тем, что поведал мне дедушка. Но он мне ничего не говорил ни о деревьях, ни о газах. Я никогда раньше не слышала о «Шестнадцати деревьях Соммы». Не представляю, почему.

Должно быть, тот же газ убил моих родителей, подумал я. Но ничего не сказал Гвен, потому что у каждого из нас был свой особый путь в этой истории и потому что, возможно, окончится она для нас по-разному.

– Дедушка рассказал только, что в него попал осколок снаряда. Когда он пришел в сознание, живых вокруг не оставалось. Его солдат или разорвало в клочки, или они лежали вокруг, умирая. Он привстал на колено, но его шатало. Его оторванная рука лежала на земле перед ним. Чуть в стороне валялся револьвер «Уэбли». Знаешь, что ему показалось самым странным?

Я покачал головой.

– Что часы на оторванной руке продолжали идти, – рассказала Гвен.

Я провел рукой по материалу. Грубый, плотно сотканный. Меня тянуло поднять форму перед собой на вытянутых руках, как я поднял платье на Хаф-Груни, но я сдержался.

– А сколько тебе было лет, когда у тебя появились эти часы? – спросил я.

– Десять. А их историю я услышала в пятнадцать. Как он поднял собственную руку, выбрался к путям подвоза, и как его, в конце концов, нашли возле Анкра.

Девушка отложила форму в сторону. На виду оказалась помятая эмблема подразделения в форме звезды – она едва держалась на ткани.

– И он никогда не упоминал те шестнадцать ореховых деревьев? – уточнил я.

– Никогда.

– Странно. Ведь рассказ о них ничем не грозил!

– Ничем. Совершенно безобидная вещь; более того, даже есть в этом какой-то изыск. Но нет. Ни словом. Как и о том, что в сорок третьем году он нанял Аайнарра, чтобы заполучить эту древесину.

Я помнил подслушанные пастором слова. «Достаточно, чтобы заполнить грузовик». Шестнадцать стволов – ровно столько.

– А каким он был с тобой? – задал я новый вопрос.

– Самым добрым в мире. Ему нравилось, что я всегда ношу эти часы. А с другими людьми он бывал очень резок. Его мучили кошмары. В три часа ночи он всегда просыпался. Требовал исполнения своих распоряжений. Мне иногда бывало слышно его. Голос был такой строгий…

В полукружии на эмблеме подразделения было что-то написано на латыни. Я тихонько прочитал:

«Nemo me impune lacessit».

– Их девиз, – сказала Гвен. – «Никто не тронет меня безнаказанно».

Я стоял и разглядывал форму. Девушка отошла в угол комнаты, и внезапно послышался громкий скрип металла по дереву. Я резко обернулся. Гвен выкатилась из-за ширмы на древнем кресле-каталке с высокой спинкой. Огромные колеса были окованы железом – должно быть, их сняли с какой-то конной повозки. Обивка спинки была вся в прорехах.

– Он вернулся на ней с войны, – сказала девушка, покатав колеса туда-сюда. – В двадцать первом году в лондонском королевском госпитале из его тела извлекли пятнадцать осколков. А в сорок седьмом прооперировали в США. Стоило это целое состояние, зато в пятьдесят третьем он уже смог ходить сам. Только после восьмидесяти лет ему время от времени приходилось передвигаться на этой колымаге.

Гвен долго сидела в каталке. Потом резко встала, открыла какую-то дверь и вышла на веранду. За перилами был устроен примитивный лифт. Грубо сколоченная из дерева кабина, подвешенная на талях с маховиками и стальными тросами.

– Конечно, удобнее было бы оборудовать кабинет на первом этаже, но там же нет такого вида: деревья с одной стороны, море с другой.

Она подергала черную рукоятку. Зажужжал электромотор. Мы сели на пол деревянной кабинки. Гвен нажала на рычаг, и кабина, слегка дергаясь и трясясь, поползла вниз вдоль стволов. В ноздри нам ударил запах листвы, моря и застывшего машинного масла.

– Иногда я поднималась к нему на лифте, – продолжила рассказывать девушка. – Садилась вот так, болтала ногами. Стучалась в дверь на веранду и попадала в аромат «Балканского собрания». Он знал, что я пришла: видел, что лифт заскользил вниз, а потом опять наверх.

– Фантастика, – сказал я.

И тут Гвендолин Уинтерфинч улыбнулась.

– Что, не то слово? – спросил я.

– Fantastic? Тo. Если ты так считаешь.

– Постараюсь найти более подходящее, – сказал я. – Я работаю над этим.

– При дневном свете это не так fantastic, – заметила Гвен. – Я же говорила, что дом так и не достроили. В боковых крыльях не настелены полы, нет стеновых панелей. В двадцать шестом году поток денег иссяк. Ведь дедушка, собственно говоря, был романтиком. Он строил Квэркус-Холл как святилище мира и разнообразия деревьев в мире. Он обожал дерево и мебель, после войны стал пацифистом, совершенно не умел вести дела, и его подводило здоровье. На самом деле его интересовали декоративные сорта для изготовления мебели и ружей. Торговля стройматериалами, и в самом деле рентабельная, шла все хуже и хуже. Сбыт упал. Отделение за отделением закрывались. В сорок шестом стало еще хуже. Ситуация была как в девятнадцатом. У людей не осталось денег на красивые материалы. Требовались дешевые древесные плиты для восстановления жилья. Мама родилась в двадцать седьмом году. На деле именно она руководила обществом «Уинтерфинч» с двадцати лет. Дедушка продолжал торговать экзотическими сортами древесины, но это все равно что работать в «Бритиш петролеум» и отвечать за машинное масло. Так что всем заправляла мама.

– Почему ты так произносишь – мама?

– Мое рождение не входило в ее планы. Она не хотела больше детей. Она хотела заниматься только фирмой. А отец интересовался лишь своими почтовыми марками. Поев, убегал к себе в кабинет, как олень в лес. У меня есть два старших брата. Здравомыслящие деловые люди, которые считают меня безнадежно избалованной девчонкой.

– Ты здесь росла? – уточнил я. – В этом доме?

– Практически так. Бабушка с дедушкой поставили себе целью воспитать меня в духе прошлого. Умение одеваться, вести себя за столом и разбираться в мебели. Я повидала все крупные города Европы с заднего сиденья «Бентли». Бабушка обожала аукционы. В двенадцать лет я умела оценить любую вазу Лалика. С точностью до четырех лет прикинуть время создания украшения Мириам Хаскелл. Когда бабушка умерла, я была ходячей энциклопедией довоенных обычаев.

– Ты же говорила, что отец научил тебя ходить под парусом? – напомнил я.

Гвен пожала плечами.

– Взяла тебя на пушку. Водить «Зетленд» меня научил дедушка. В компании с одноруким стариком я выходила на нем в любую погоду с десяти лет. Единственное, чем он мог мне помочь, – это своим спокойствием. Как ни крути, furious gale – ничто по сравнению с артиллерией немцев.

– Мне нравится твой Дункан, – сказал я. – Даже не знаю, почему.

– Когда дедушка умер, мама хотела продать это место. Но нельзя.

– А что так?

– Оно завещано мне.

– Все это принадлежит тебе?

– И земля, на которой все это стоит. Хаф-Груни. Плюс еще несколько шхер поблизости.

– Но почему же ты живешь в каменном домике?

– Здесь я теряюсь. Мой формат не позволяет заполнить этот дом. Я окончила частную школу. Мне там, в общем-то, нравилось. Но дальнейшее было предрешено. Эдинбургская школа экономики, потом должность начальника отдела в акционерном обществе «Уинтерфинч».