Ларс Миттинг – Шестнадцать деревьев Соммы (страница 48)

– А что, оно плохо сделано? – спросил я и чуть было не ляпнул, что, наверное, это был первый приклад в практике Эйнара.

– Плохо? Да оно практически совершенно! Просто на девяносто девять процентов, а не на сто. Ему даже удалось добиться нужного ощущения.

Я дал понять, что не понимаю.

– У полноценного дробового ружья, – сказал Стюарт, – шейка приклада должна быть стройной. Не толще дамского запястья. Но размеры – это только одно. Два ружья могут выглядеть одинаково, но лишь одно из них оживет в ваших руках. Когда держишь приклад за шейку, то и ощущение должно быть такое, будто сжимаешь в пальцах the wrist of a true lady[56]. Здесь как раз так. – Он поднял ружье ближе к свету, любуясь переливами оттенков на поверхности дерева. – Есть тут какая-то особенность – не только эта древесина, – и я никак не могу уловить, что именно. Это напоминает мне одну историю, которую рассказывал мистер Бэттенхилл, что-то о партии французского орехового дерева…

– Кто такой Бэттенхилл? – спросила Гвен.

– Наш старейший мастер-столяр. Шестьдесят лет вел закупки грецкого ореха. Сейчас он на пенсии.

– Жаль, – вздохнула девушка.

– Он все равно приходит сюда каждый день. Наверняка захочет с вами поговорить. Но я должен вас предупредить: он может показаться немного… резким.

– А что так? – сказал я.

– Ему девяносто три года. И восемьдесят из них он стреляет без защитных наушников.

Старый оружейник и в этот день явился с очередным визитом. Нам с Гвен позволили ожидать его в кабинете, и мы сидели там, тихонько переговариваясь о всякой ерунде, словно ожидали приговора суда.

Вскоре с улицы послышался пронзительный голос, и вошел Бэттенхилл, величественный старик, обращающий на себя внимание еще и своим громким голосом. Однако увидев ружье, он застыл на месте и пробормотал:

– С ума сойти! Одно из тех самых.

Старик поднял дробовик на руки, словно свое собственное заблудшее дитя, и сказал, что в последний раз видел ружье с подобной работой по дереву двадцать шесть лет тому назад. Это было африканское двуствольное ружье, принадлежавшее послу Кливу. Оно было выставлено на аукцион, и один из потомков генерала Хэйга, верховного главнокомандующего британскими вооруженными силами в Первую мировую, предложил неслыханную сумму и купил ружье.

– Но почему? – спросила Гвен.

– Потому что на дереве остались шрамы от войны, – сказал Бэттенхилл, показав на темное пятно на прикладе.

Он покопался в ящике, достал небольшой стеклянный флакон и стал втирать льняное масло в древесину. Запах этого масла распространялся в помещении. Узор проступал все явственнее, словно мастер занимался алхимией.

– Подсохло немного, – пробубнил Бэттенхилл. – Видите, – благоговейно произнес он. – Если посмотреть так, узор симметричен. Напоминает расправленное крыло фазана. А если чуть развернуть – вот так, – свет упадет под другим углом и проникнет в более глубокие слои древесины. Каждый миллиметр прирастает на протяжении нескольких лет. Вы смотрите в глубь веков. Наиболее явственно проступает тысяча девятьсот шестнадцатый год.

Старик продолжал втирать масло, и с каждым движением узор проявлялся все отчетливее. Затем он принялся рассказывать о шотландском полке́ под названием «Черная стража» и о его продвижении во время битвы на Сомме. Почти сразу же стало ясно, что эта история рассказывает и обо мне. Но год, в который началась моя история, был гораздо более давним, чем год моего рождения. Моя история началась уже тогда, когда четыреста лет тому назад в Отюе взошли шестнадцать ореховых деревьев.

11

В пять часов утра 1 сентября 1916 года рота «Черной стражи» ожидала в окопах сигнал к атаке. Когда раздались звуки волынки, рассказал оружейник, солдаты вместе с камеронцами – Хайлендской легкой пехотой – заняли то, что оставалось от когда-то пышного леса. Артиллерия скосила растительность, превратив лес в мешанину из грязи, обуглившихся пеньков и изуродованных трупов. Как и солдаты, брошенные в наступление раньше них, они были одеты в килты. Тела, между которыми им пришлось пробираться, были неузнаваемы, но по расцветке тартана, мелькавшего в грудах тел, можно было разобрать, что за подразделения шли в атаку и пали.

Битва на Сомме шла уже с 1 июля. Только в один первый день погибло пятьдесят семь тысяч британцев, из них двадцать тысяч мгновенно. Пулеметами простреливалась вся линия фронта, и даже в самых успешных атаках люди ежеминутно гибли сотнями. Тонны солдатских тел оставались висеть на колючей проволоке, снять их было невозможно. На летней жаре они гнили, пока мясо не отваливалось от костей. А тела, которые удавалось похоронить, не долго оставались в земле, поскольку при контратаках их взрывами вновь выбрасывало на поверхность.

– Словно великие державы созвали народы для решения труднейшей трудовой задачи, – рассказывал Бэттенхилл. – Самая передовая техника, самые изобретательные инженеры, самое работящее поколение – миллионы встали вдоль линии фронта, разрезавшей Европу надвое. Достаточно рабочей силы и знаний, чтобы каждый день возводить по пирамиде.

Угодья, кладбища, леса и деревни превратились в липкую кашу длиной в десятки километров. Гражданские горнорабочие рыли километровые туннели и закладывали в них такое количество взрывчатки, что взрывы слышали в Англии, а воронки были огромными, как от падения метеорита. Вновь прибывшие солдаты дивились маленьким облачкам, висевшим низко над землей и видимым с расстояния пятидесяти метров. Только прислушавшись к неестественно громкому жужжанию, они понимали, что это полчища мух роятся над трупами.

Артиллерия с обеих сторон била день и ночь. В общей сложности по линии фронта было выпущено больше миллиарда тонн снарядов. Фабрикам приходилось торопиться с их производством, и качество падало. Около четверти от всего числа снарядов не взрывались, падая на землю, и вскоре оказывались затоптанными в грунт вместе с трупами.

Однако из всех боев, которые велись во время битвы на Сомме, солдаты считали самыми кошмарными бои за леса. Когда снаряды попадали друг в друга, осколки разлетались, как дротики. Солдатам приходилось идти в атаку плотными рядами, представляя собой легкую цель для артиллерии и пулеметного огня. Обломанные пни и корни делали невозможным вырыть укрытие, а ближние бои велись в такой тесноте, что, бывало, солдат погибал от осколков кости собственных товарищей, в которых попадал снаряд.

В то утро перед солдатами «Черной стражи» стояла задача отвоевать назад рощицу к северу от Отюя, на береговых склонах Анкра. Это была семнадцатая попытка – предыдущие атаки не привели к успеху, и солдаты знали, что противнику дан приказ стоять до конца.

Лесок-то весь занимал не больше тридцати гектаров, но его нашпиговали снарядами плотнее, чем какое-либо другое место на Сомме. В самый разгар обстрела сюда летело по семь артиллерийских снарядов в секунду. В редкие паузы между залпами орудий из леса доносились крики сотен умирающих. Бывало, проходил целый день, прежде чем можно было попытаться вынести оттуда оставшихся в живых, но к тому времени большинство были уже мертвы.

Бои в лесу были привычным делом для шотландцев. Похоже, верховное командование было склонно посылать в эти бои именно их, и они понесли колоссальные потери также и в Дьявольском лесу, и в массиве Высокий лес.

Продвигаясь вперед, шотландцы за один час потеряли восемьдесят процентов личного состава. Выжившие почти полностью утратили представление о действительности и машинально продолжали пробиваться под грохот орудий метр за метром при помощи штыков и лопат мимо обгорелых стволов деревьев и груд мертвых тел. Пути подвоза давно были разбиты, и вывезти раненых не было никакой надежды.

При поддержке минометов и других орудий с навесной траекторией горстке солдат удалось уничтожить пулеметное гнездо противника и прорвать линию обороны немцев, после чего они штурмовали рощицу, в которой все еще стояло несколько огромных деревьев. Это были древние ореховые деревья с огромными грубыми стволами, такими мощными, что, хотя ветки у них и были срезаны осколками, сами они устояли и представляли собой укрытие от артиллерии. Солдатам в конце концов удалось установить под укрытием больших деревьев пулеметный расчет. Оттуда хорошо просматривались позиции противника, и они положили несколько сотен вражеских бойцов.

С наступлением ночи противник начал обстреливать лес в полную мощь. Верхушки деревьев загорались, но стволы продолжали стоять. Подоспело подкрепление с провиантом и амуницией, и солдаты окопались, готовясь к утренней контратаке. Строя баррикады, они забрасывали землей мертвых лошадей и людей, так что оттуда высовывались копыта и руки.

Немцам было видно в бинокль, где закрепились шотландцы, и теперь, будучи уверенными в том, что своих поблизости нет, они могли использовать все имеющиеся средства.

С рассветом начался мощный обстрел ядовитыми газами. Солдаты были хорошо знакомы с действием хлорциана, да и горчичного газа тоже: сначала он ослеплял, а потом человек четыре недели умирал в жутких мучениях – внутренности гнили у еще живых людей. Но что это был за газ, никто не мог понять. Либо это была какая-то дьявольская экспериментальная смесь с таким сложным составом, что химикам ни за что его не воспроизвести, либо при производстве была нарушена технология, и никто так и не понял, что же туда оказалось намешано.