Ларс Миттинг – Шестнадцать деревьев Соммы (страница 44)

Но больше мы туда ни ногой. А если однорукий не согласится, то пожми ему от меня только ту руку, которой у него нет.

Твоя Николь».

10

– Что случилось? И как ты добрался сюда? – спросила она.

Та же сцена, что и прошлый раз: из прихожей тянуло теплом, и я, замерзший, неуверенно топтался на крыльце. Через пролив я добрался с одним рыбаком и выглядел теперь еще неухоженнее, чем обычно, в мятой-перемятой рубашке и кроссовках, на которые налипла трава.

– А это что? – удивилась она, показав на холщовый мешок у меня в руках.

– Гвен, – сказал я, – давай прекратим играть. Помоги мне.

– Как?

– Помоги узнать, что искал Дункан Уинтерфинч.

– Я – помогать тебе? Ну, знаешь!.. Там, на острове, ты дал мне понять, что готов к отношениям так же, как и я. Но нет. Ты резко изменился, превратившись в странную хладнокровную рыбу. Утром ты почти не разговаривал со мной, молча бродил вокруг. И теперь ты смеешь заявляться сюда? Колотишь в дверь, а выглядишь так, будто тебя извлекли со дна морского?

– Вот дробовик, я нашел его на Хаф-Груни, – сообщил я, приподняв мешок.

– Дробовик?

– Старое ружье с горизонтальными стволами. Я чувствую, это не просто так. Оно было очень тщательно спрятано.

Разобранное ружье лежало на столе в гостиной. Раньше я никогда не видел подобного механизма. Вся нижняя сторона ствольной коробки была обшита деревом, образуя плавную дугу там, где у обычного оружия – угловатый металл. Я направил дула к окну, так что в них проникал свет с улицы. Они заросли изнутри, но пылью, а не ржавчиной.

Гвен тряпочкой оттерла жир со ствольной коробки. Проступила глубокая гравировка. «Джон Диксон & Сын, Эдинбург» – было высечено среди мириада завитков. Я взял приклад в руки и ощутил запах прогорклого воска, которым было покрыто дерево. Затыльник был насечен глубокими поперечными бороздками, которые прерывались едва заметным изображением, – что-то вроде лица в тени за решеткой.

Белка, прикрывающая мордочку хвостом. Клеймо столяра Эйнара Хирифьелля.

Гвен взялась за шейку приклада, так что какую-то секунду мы держались за него в четыре руки. Я расцепил пальцы, а она всадила ноготь в восковое покрытие и процарапала в нем углубление.

«Что с ней случилось?» – подумал я. Появление винтовки вызвало резкую перемену в ее настроении. Я ничего не рассказывал ей о гробе. И тем более не собирался рассказывать ни о письмах, ни о платье.

Гвен подошла к шкафчику, где хранились пылесос и моющие средства. Открыла жестяную банку с мебельным маслом и обмакнула в нее ватку. Попробовала протереть приклад. Но ватка лишь цеплялась за дерево, и из нее выдергивались длинные волоконца – так бывает с лыжной смазкой в теплую погоду.

– Лучше этим, – сказал я, доставая тряпку и «Фуллерс терпентайн». Последний раз мне шибануло в нос этим популярным растворителем, когда я оттирал свастику с дедушкиной машины. Зато теперь рисунок проступал все явственнее. Тряпка хорошо впитывала, так что я еще раз обмакнул ее в жидкость и продолжил тереть.

Отчистив приклад, я с трудом смог поверить, что он деревянный. В какой-то момент я даже перестал тереть, испугавшись, что, возможно, изображение нарисовано на поверхности. Но нет, чем сильнее я тер, тем лучше его было видно. Вроде картины, догадываться о содержании которой приходится самому. Из красно-оранжевой глубины выпрастывались, сплетаясь и расползаясь в стороны, шальные иссиня-черные линии. При смене освещения менялся и видимый узор. Когда я разглядывал его под разными углами, он переливался, играя все новыми оттенками, как пробуждающийся к жизни клубок змей. В центре находилось неровное темное уплотнение, водоворот цвета запекшейся крови, вокруг которого завихрялись тоненькие ответвления, какие я видел на свилеватой березе, только ожоги на этом дереве несли в себе нечто более глубокое и неисповедимое.

Гвен нарушила молчание.

– Exquisite, – сказала она. – Божественно! Грецкий орех самого высшего сорта. Из него можно делать шкатулки для драгоценностей королевы.

Я исподтишка взглянул на нее.

– Не притворяйся, что удивлен, – продолжила Гвен. – Обслуга в Британии обязательно учится узнавать символы высших классов. Мы полируем им мебель и начищаем оружие.

Она думает, я дурак? Эта девушка словно пыталась всучить мне билет на представление этого дня, где она продолжала бы играть Гвен Лиск.

– Совсем древний этот дробовик, наверное, – сказал я. – Уж и заводик закрылся, думаю.

– Никто никакой заводик не закрывал, – возразила моя собеседница, погладив стволы пальцем. – Это ручная работа. Охотничье ружье благороднейшего происхождения.

– Но механизм какой-то… – Я поискал подходящее слово. – Своеобразный?

– Старинный? Необычный? Вот правда, не пообтесался ты еще в доброй старой Англии. Древность и износ – это же знаки почета. Я бы навскидку дала ему лет семьдесят-восемьдесят. Для британского сокровища это ничто. И Диксон, конечно, продолжает выпускать продукцию. Я не раз проходила мимо их магазина. А какой там серийный номер?

Вниз от спускового механизма по рукояти сбегал длинный узкий язычок вороненой стали. На нем значилось четыре цифры. Но номер не был выгравирован – наоборот, металл вокруг цифр был тщательно сточен, так что число «5572» выступало над поверхностью.

Гвен проговорила этот номер про себя.

– Тебе бы к оружейнику съездить, попросить, чтобы выяснил историю этого ружья, – сказала она. – Ты же и так собирался в Эдинбург.

– Ну, не знаю… Что они могут рассказать? Это же просто дробовик.

– Просто дробовик? У всех действительно старых вещей есть своя история. Особенно у всех британских вещей ручной работы, которые стоят состояния. Я думаю, они тебе сильно помогут – скажут, откуда древесина, использованная для его изготовления. И как такое дорогое ружье попало в руки столяра, изготовлявшего гробы. Ты раньше бывал в Эдинбурге?

– Никогда.

– А каком-нибудь другом большом городе?

– Только в Леруике.

– Now why does not this surprise me[45], Эдуард? – Девушка покачала головой. – Тебе тогда стоит оставить машину в Леруике и сесть на паром до Абердина. А оттуда уж ехать поездом. – Она посмотрела на поцарапанные наручные часы. – Паром отправляется через пять часов. Прекрасно успеешь.

– Зачем ты звонишь сюда? – спросил ее отец.

– Ну, просто хотел узнать, нельзя ли поговорить с Ханне.

– Ты что, издеваешься? – проворчал он и повесил трубку.

Монетки с шуршанием провалились в нутро телефона-автомата и выпали в металлический поддон. Я подсчитал неудачно сделанную ставку.

Ставку, которая к тому же разрослась до опасно крупных размеров. Потому что даже через шум на телефонной линии я расслышал непривычное ударение на слове «сюда». Я стоял в будке автомата и через заляпанное стекло смотрел на пасущихся на склонах гор овец. Сквозь расселину между горами проглядывало море. В поле зрения появилась рыбацкая лодка. Она скрылась задолго до того, как я сумел переварить то, что, должно быть, сотворила Ханне.

Отчасти в напряженном ожидании, отчасти с неохотой я пробежался пальцами по цифрам на диске. Этот номер телефона я помнил лучше многого другого, но все равно воспринимал его как нечто чуждое.

Ведь мне же никогда раньше не нужно было звонить домой в Хирифьелль.

На том конце линии послышались гудки. Я совершенно отчетливо представлял себе со всеми мельчайшими подробностями, как на комоде в пустом доме на пустующем хуторе перед фотографией моих родителей стоит и вовсю звенит телефон.

В трубке послышался щелчок, и я вздрогнул, когда потрескивание было прервано словом «алло», которое долгие годы наполняло меня ожиданием, а теперь лишь вселило тоску.

– Хирифьелль, – произнесла она. – Слушаю!

– Это ты, – отозвался я.

– Хa-хa, дa! Это я!

– Я разговаривал с твоим отцом, – сообщил я.

– Он был смурной?

– Да не более смурной, чем обычно.

– Не обращай внимания, Эдвард.

– Послушай, – сказал я, – ты на хутор только что приехала?

– Я тут четыре дня как. Сначала просто ненадолго завернула. В плаксивом настроении, должна признаться. Картофель взошел хорошо. Я все поля проверила – нигде ни пятнышка. Потом зашла в дом, осмотрелась. Подумала: «Он от этого уехал. Конечно, уехал. Но он вернется». А на следующий день наступила ну такая летняя погода… И, может быть… Хотя, давай мы об этом поговорим в постели, когда ты вернешься, Эдвард? Но я жалею, что так скисла, когда ты уезжал. Ты правильно поступил. Я тобой горжусь.

«Черт, черт, черт!» – думал я, чувствуя, как змеи копошатся у меня в животе.

– Ты меня слышишь? – позвала Ханне.

– Да. Конечно. Я… просто как-то все неожиданно.

– А ты чем занимаешься?

– Привожу в порядок дома. Он их мне завещал.

– С ума сойти! Значит, теперь у нас вдруг на Шетландских островах появилось место, куда можно поехать отдохнуть?

Я закусил губу. Пока мы оба молчали, в автомат провалилась монетка.

– А где ты спишь? – спросил я.