Ларс Миттинг – Шестнадцать деревьев Соммы (страница 29)

Я взял рубанок, закрепил заготовку в станке и прошелся по ней несколько раз, глядя, как скручивается спиралью стружка. Смочил слюной большой палец, потер им поверхность и стал смотреть, как проступает узор.

Свилеватая карельская береза. Хирифьелльская береза. Вспыхнули годовые кольца, но не сразу – жидкость впитывалась в дерево секунду, а то и дольше. Казалось, от моего пальца зажигались огоньки.

Я попробовал представить себе, как Эйнар работал. О чем он думал.

Первое у меня более-менее получалось. А вот его мысли оставались большой черной дырой.

А ведь это была его жизнь. Каждое утро просыпаться у моря, где погода меняется ежечасно. Жизнь с трубкой «Данхилл Эрли Морнинг» и с тайной.

Я снова попытался увидеть его внутренним взором, будто держа в руках «Лейку» и пытаясь разглядеть ту самую мелкую подробность, которая открыла бы мне, что это за человек. Этот каменистый островок в морской пучине, ежедневно терзаемый дождями и штормами. Эта уютная мастерская, освещенная желтым светом лампы, согретая маленькой металлической печью.

И один Эйнар Хирифьелль среди всего этого.

Я стал искать дальше. Отодвинул деревенский лоскутный коврик, поднял люк земляного подпола на кухне, заглянул за шкафы, поискал, не отходит ли какая-нибудь доска, но ничего не нашел. И только вернувшись в столярную мастерскую и переставив несколько ящиков с лаком и олифой, обнаружил связку писем. Адресованных мне.

Эйнар посылал мне письма на каждый мой день рождения и к каждому Рождеству. А дедушка упорно отправлял их назад.

Изящный почерк, знакомый мне по парижским записям, стал размашистее и жестче, но остался таким же ровным, как будто дедушкин брат, закончив предложение, проводил скальпелем по линейке, обрезая верх и низ строки. Иногда он писал мое имя на французский манер.

«Желаю тебе, Эдуар, счастливого Рождества и веселого Нового года. Надеюсь, подарок тебе понравится. Всего тебе наилучшего в 1976 году. Привет от Эйнара».

Подарок. Никогда я не получал никаких подарков.

Каждый год он писал примерно одно и то же. Бесстрастные слова, ни намека на что-то общее между нами.

Под шкатулкой лежало нечто, завернутое в порванную блестящую бумагу. Сквозь прорехи был виден узор в клетку. Шахматная доска. На петлях посередине, с местом для фигур внутри. Белые клетки из свилеватой березы, черные из грецкого ореха. Соединения подогнаны точь в точь, дерево навощено до блеска. Вдоль продольной стороны вырезаны буквы – так ровно, что они могли бы составить строку в печатной книге.

«Эдварду от Эйнара в день конфирмации».

На оберточную бумагу был сверху наклеен бланк с адресом и норвежскими почтовыми марками. Посылка была отправлена назад из Саксюма 12 апреля 1982 года.

Имя Эйнара, написанное дедушкиным почерком.

«Эйнар Хирифьелль

Хаф-Груни, Шетландские острова».

Внутри шахматной доски, среди фигур, лежали три газетные вырезки. Когда я вынимал их, на пол вывалился прямоугольный кусочек картона.

Французское удостоверение личности, выданное в 1943 году оккупационными властями. Оттиск свастики на прикрепленной скобками фотографии на паспорт. Эйнар, каким я его помнил по фото из найденного дома конверта. Забавная прическа у него тут – боковой пробор, а на лбу плоские завитки.

Но имя человека на фотографии было не Эйнар Хирифьелль. Его звали Оскар Рибо, он родился в Париже, а по профессии был ébéniste – столяр-краснодеревщик.

Рибо. Я видел это имя раньше. На отпечатке записки, которую Эйнар написал маме в кабинете пастора. Рядом с именем Изабель Дэро.

Я еще раз посмотрел на фотографию. Это точно был Эйнар. Вопрос, почему здесь его звали Оскаром Рибо, вскоре уступил место более насущному. А именно, зачем Эйнару было хранить здесь, на Хаф-Груни, вырезки из французской местной газетки, «Ле курье пикар», за сентябрь 1971 года. За дни, следующие после смерти моих родителей.

Заголовок «Touristes décédés à Authuille. Un enfant disparu» тянулся через три столбца. «В Отюе погибли туристы. Пропал ребенок».

Я читал новость о смерти мамы и отца. Я читал о том, что тогда произошло, с точки зрения местного журналиста, не имевшего представления о том, что потом будет напечатано в «Событиях года: 1971». Это был пятничный выпуск газеты, еще суток не прошло после их гибели.

«Вчера утром был объявлен в розыск трехлетний ребенок, пропавший в окрестностях Отюя. Тела его погибших родителей, туристов из Норвегии, были обнаружены в лесистой местности к северу от деревни. Они утонули в одной из многочисленных запруд на реке Анкр. Осмотр тел позволяет предположить, что они наткнулись на один из неразорвавшихся газовых снарядов и упали в воду, потеряв сознание. Ребенок, мальчик, предположительно потерялся до или после этого, и вчера на его поиски вышло множество людей.

Несчастье случилось ночью или ранним утром. Повсюду в лесу установлены щиты, предупреждающие об опасности, и остается непонятным, почему пострадавшие оказались в этом месте. То, что находиться там опасно, всем известно: в нынешнем году это уже третий случай в нашем округе, когда неразорвавшиеся снаряды времен Первой мировой войны привели к человеческим жертвам».

Последняя вырезка из субботнего выпуска. В ней сообщалось, что, когда газета была подписана в печать, меня все еще не нашли. Приехал родственник из Норвегии и опознал погибших.

Дедушка, видимо, взял с собой наши фотографии. Потому что в газете был снимок, на котором я стою перед амбаром в Хирифьелле. На другом фото была женщина в полицейской форме. Подпись под этим снимком сообщала, что ее зовут Ж. Берле, а в самой статье она рассказывала, что поисковики со специально обученными собаками искали норвежского мальчика с пятницы, беспрестанно, безрезультатно, в том числе и на дне реки – там, где утонули его мать и отец. Искать было трудно, сказала она, вода мутная от ила, а в лесу земля скрывает снаряды.

Последняя вырезка была из вторничного номера, когда все уже закончилось. Во всяком случае, для поисковиков.

«Пропавшего норвежского ребенка обнаружили в понедельник утром в приемной врача в прибрежном городке Лe-Кротуа. В полиции предполагают, что ребенок был похищен, но не раскрывают подробностей расследования. Объяснений тому, как мальчик очутился так далеко от места исчезновения, не выдвигалось. Состояние ребенка не вызывает опасений, на нем обнаружено лишь несколько мелких ссадин».

Меня пронзила дрожь. Словно все произошло заново. Я-то воображал, что Анкр – большая и чистая река вроде Лаугена, но теперь мне явилась окончательная истина. Смерть застала моих родителей в стоячей илистой воде. Вот как было дело.

Сначала я попробовал убедить себя, что все объясняется безобидно: что Эйнар услышал о их смерти и поэтому заказал французские газеты. Но страницы смялись и пожелтели, по краям размахрились, а заметки были жирно обведены шариковой ручкой.

Он там бывал. Главное, искал ли он что-то или бежал от чего-то?

Или это он убил их во Франции…

«Лес к северу от Отюя». До сих пор я думал, что они погибли на открытом месте, на заповедном поле боя, сохраняемом как музей под открытым небом. Но если верить газете, это была густая чащоба.

Может быть, на похоронах мамы и отца дедушка не просто в сердцах помянул проклятый лес. Этот лес должен существовать в действительности. Где-то недалеко от Отюя.

Я отогнал от себя эти мысли. Продолжил поиски – нашел ключ от сарая, расчистил место между бухтами видавших виды канатов с дырявыми сетями и затащил «Патну» внутрь. Погода все время менялась. Тепло сменилось сильными порывами ледяного ветра, поднялась крутая волна. Часом позже ветер утих и засияло солнце. Прошел грибной дождик. Потом ливень в три ручья – и снова солнце.

Время от времени проплывала рыбачья лодка, но всегда с другой стороны острова.

Я снова зашел в столярную мастерскую и долго стоял, разбираясь в своих предчувствиях и прикидывая возможности. Мог ли хозяин этой мастерской убить моих отца и мать?

В первую секунду эта мысль вызвала к жизни мстительность, в следующую – жалость.

Пастор сказал, что Эйнар стал верующим. «Его вера была твердой, как камень, исполненной муки и раскаяния».

Но ведь к пастору он явился уже в 1967 году, подумал я. Эйнар терзался раскаянием задолго до встречи с моей матерью, а значит, до ее гибели в 1971-м.

«Да от жадности».

Я не нашел и следа жадности на Хаф-Груни. Монастырь какой-то.

4

Я поднял весла и посмотрел в сторону анстского берега. Она должна жить где-то недалеко. Если, конечно, не привыкла к очень дальним полуночным прогулкам. «Этим летом буду здесь», – сказала она. Живет дома с родителями, наверное. Мне совсем не хотелось стучаться в дверь, чтобы ее родители мне открыли. Кроме того, я не видел дома, который подходил бы ей, – только жилища старых холостяков, у которых в саду стоят бочки с дизельным топливом и ловушки на краба.

«Патна» скрипнула. Было все еще противно пользоваться лодкой, задавившей Эйнара насмерть. Пока я подгребал к сараю и затаскивал туда лодку, надо мной кружило несколько чаек. Я открыл «Коммодор», натянул на ноги сухие кроссовки и пристроил «Лейку» через плечо.

Погода снова поменялась. Дневной свет вдруг резко потерял яркость, будто солнце обернули в пергаментную бумагу. Землю окутал молочно-белый туман. Он то сгущался, то редел, пропуская на несколько минут ослепительно-сухие солнечные лучи, и я уже не чувствовал связи между местами, которыми шел. Постоял минутку возле развалин каменного дома, а в следующую минуту уже оказался на тесной дорожке между забором и дорогой. Мимо с ревом промчался оранжевый «Воксхолл».